Содержание:

Беседы с Собственным Сердцем

Это то, что я думал и чувствовал, чему научил меня жизненный опыт, что по сродству мыслей и настроений я усвоил от других людей и чем — дерзаю сказать — посещал меня иногда Дух в лучшие минуты моей жизни, эта книга — частица самого меня.

Ее содержание не приведено в систему, дабы она не утратила непосредственности дневника, в порядке записей которого она возникла.

Если в этих отрывочных строках найдется хоть малая крупица истины, проповедовать и исповедовать которую мы обязаны и делом, и словесами, и писаниями, и если хоть несколько лиц возрастят это семя в своей душе, дополнив скудость нашего слова собственной мудростью, то это послужило бы самой ценной наградой для нас и лучшим оправданием для появления в свет самой книги. Последняя не имеет другого назначения, как утверждение вечной Истины, Добра и Красоты и прославление Того, Кто сказал о Себе: Я есть Путь, и Истина, и Жизнь.

Иерусалим. 1935 г.

О БОЖЕСТВЕННЫЙ ДАР СЛОВА — дар повелевать, увлекать, вязать и решить!

В нем Творец как бы уступил человеку часть Своего всемогущества.

Слово есть не только символ мысли, это — живое откровение нашего духа, воплощение разума, плоть и кровь чувства, дыхание воли.

В недрах его, как в семени, таится залог жизни, и если малое зерно носит в себе силу, способную разрывать скалы, то и живое вдохновенное слово может двигать горами.

Когда последнее, подобно раскаленному углю, исходит из горнила человеческого духа, оно захватывает и воспламеняет тысячи людей, повелевает даже неразумным животным, везде являя свое неотразимое действие. Созданный некогда всемогущим Божественным словом, мир до сих пор трепещет от огненного глагола истины, чувствуя в нем отблеск той же вечной творческой силы.

КОГДА АПОСТОЛ ПАВЕЛ говорит, что Царствие Божие не в словеси а в силе (1 Кор.), этим не уничтожается значение слова, ибо последнее само становится орудием силы, когда вдохновляется свыше и "рождается подлинно из пламя и света." Ни с чем не сравнимо слово самого воплощенного Слова Христа, Который говорил, как "власть имеющий." Силою многою вещали уста пророков и апостолов, и помазанные свыше. Вот Я вложу в уста твои слова Мои как огонь, говорит Господь Иеремии; и народ сей будет как дрова, и этот огонь пожрет их (Иерем. 5:14).

ДУХ ДЫШЕТ, ГДЕ ХОЧЕТ (Иоан. 3:8).

Я был пастух и собирал сикоморы вещает о себе пророк Амос. Но Господь взял меня от овец и сказал мне Господь: "иди пророчествуй к народу Моему Израилю" (Амос. 7:14-15). И он пошел — этот пастырь безсловесного стада, и стал глаголом жечь сердца людей.

Подобно тому как слово Божие не вяжется, не боится цепей, проникает сквозь стены темниц, поборет пространство и время, торжествует над всяким насилием, так и слово человеческое, поскольку оно служит отражением слова Божественного, и остается верным своему назначению, нуждается в стихии свободы, обеспечивающей ему нравственную силу. В честь такого идеальнаго "свободнаго слова" воспел свой гимн Константин Аксаков:

Ты — чудо из Божиих чудес.

Ты — мысли светильник и пламя.

Ты — луч нам на землю с небес,

Ты — нам человечества знамя,

Ты — гонишь невежества ложь,

Ты — вечною жизнию ново,

Ты — к свету, ты — к правде ведешь,

Свободное слово.....................

..................................................

О духа единственный меч —

Свободное слово.

МЫ ВСЕ ЗНАЕМ, что талант есть роскошь природы, в которой вообще преобладает средний уровень. Но что такое талант по своему существу? Ответить на этот вопрос так же трудно, как не легко сказать, что такое электричество. Мы не можем определить его природы, но чувствуем присутствие этой таинственной силы лишь по тем действиям, какие она оказывает на нас и окружающий нас мир. Талант — это сверкающая искра Божия в человеке, это — помазание свыше, это — огонь и свет согревающий и озаряющий нашу душу, это — незримая власть Божиею милостию.

Будучи аристократичен по природе, талант, подобно царственным особам, первый заговаривает с нами. Приближаясь к нему, мы испытываем некоторый трепет, но зато после соприкосновения с ним в нашем сердце ощущается праздничное настроение.

ТАЛАНТЫ, КАК ДРАГОЦЕННЫЕ КАМНИ, ценятся не только по своему объему, но и по граням и по игре света, которую дают последние.

ОТРЕШИТЬСЯ ОТ ЗЕМНЫХ НИЗИН, полетом орла устремиться к вечному лучезарному Солнцу и увлечь за собою других — вот высшее наслаждение, доступное человеку на земле и вместе лучший дар, какой он может принести своим ближним.

Сколько бы люди ни привыкли пресмыкаться во прахе, они будут благодарны всякому, кто оторвет их от дольнаго мира и на своих мощных крыльях вознесет к небесам. Человек готов отдать все за мгновение чистого духовного восторга и благословит имя того, кто сумеет ударить по лучшим струнам его сердца. Здесь надо искать тайну потрясающаго успеха, какой имела некогда знаменитая речь Достоевского на Пушкинском празднике в Москве. Гениальный писатель сам изобразил потом впечатление, произведенное им на своих слушателей, в письме к своей жене. "Я читал, пишет он, громко, с огнем. Все, что я написал о Татьяне, было принято с энтузиазмом. Когда же я провозгласил в конце о всемирном единении людей, то зала была как бы в истерике. Когда я закончил, я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить. Порядок заседания нарушился: гранд-дамы, студенты, государственные секретари все это обнимало, целовало меня." Как назвать это настроение аудитории, вместившей в себе лучший цвет всего нашего образованного общества, если не состоянием духовнаго экстаза, к которому менее всего, казалось, способна наша холодная интеллигенция. Какою силою великий писатель сердцевед совершил это чудо, заставив всех своих слушателой без различия возраста и общественного положения почувствовать себя братьями и слиться в одном священном высоком порыве? Он достиг этого, конечно, не красотою формы своей речи, которой скорее не доставало обычно Достоевскому, а величием провозглашенной им идеи вселенекого братства, повитой огнем высокого вдохновония. Это — подлинно пророческое слово возродило сердца людей, заставив их познать истинный смысл жизни; истина и сделала их хотя на мгновение не только свободными, но и счастливыми в своей свободе. Здесь уместно вспомнить слова Карлейля: "великий человиж с его свободной силой, исходящей прямо из рук Божиих, есть молния. Его слово, мудрое спасительное слово: в него могут все поверить. Все воспламеняется тогда вокруг этого человека, раз он ударяет своим словом, и все пылает огнем, подобным его собственному" ("Герои и Героическое в истории").

КЛАССИЧЕСКАЯ ДРЕВНОСТЬ, доведшая красноречие до высших степсней совершенства, завещала нам следующие три основных правила ораторскаго искусства.

1. Оратор должен иметь своей задачей docere, delectare, mоѵеrе, т.е. учить, услаждать, трогать или приводить в движение т.е. одновременно дейcтвовать на все три главных способностии человеческой души — ум, чувство и волю.

2 Nemo orator, nisi vir bonus (Квинтилиан), другими словамп безнравственный человек не может стать истинным оратором.

3. Речь оратора, должна отличаться такою прозрачной ясностыо, чтобы он не только мог быть понятым, но чтобы его нельзя было не понять.

ДРУЗЬЯ СТРАЖДУЩЕГО ИОВА в течение семи дней сидели безмолвные у его одра, и их самоуглубленное молчание потрясает нас гораздо более, чем последующие широковещательныя речи, обильным потоком полившияся из их уст. Наиболее трагические слова обыкновенно произносятся шопотом, а когда наше чувство достигает своего высшего напряжения, оно подавляет слово и заставляет язык прилипать к гортани. Нет ничего красноречивее смерти, а она всегда облечена в таинственное безмолвие.

ПУШКИН СОЖАЛЕЛ О ТОМ, что к нашему языку привилась отчасти "европейская жеманность и французская утонченность."

"Я желал бы оставить," писал он, "русскому языку некоторую библейскую откровенность."

К этому можно было бы добавить, что непосредственность библейского языка нисколько не мешает ему оставаться везде чистым и высоким.

ЕСЛИ МЫ ЗАХОТИМ ПЕРЕПИСАТЬ раннейшее произведение своего пера, то мы лишь в редких случаях изменим канву своих основных идей, но почти всегда найдем здесь нечто, нуждающееся в исправлении в смысле изложения и стиля.

Это доказывает, что наша мысль никогда не вмещается до конца в приданную ей словесную форму; ей всегда как бы тесно в последней, как в прокрустовом ложе, и наше внутреннее чутье всегда находит что-то не досказанное в наших лучших словах. Вот почему так трудно уложить живую речь в мертвыя буквы, если мы захотим предать ее письмени.

Чем дальше уходит наше внутреннее слово от своих истоков и чем осязательнее выявляется и воплощается вовне, тем более оно грубеет и материализуется, утрачивая известную часть своей духовной энергии, а вместе с ней значителную долю своей яркости и красоты. Наиболее художественной речи, когда мы читаем ее в записи, всегда будет недоставать плоти и крови, того аромата и искры жизни, какими она прежде всего пленяет людей в ее устном произношении. Можно с буквальною точностью воспроизвести все выражения оратора, но нет такого искусства, при помощи котораго мы могли бы записать трепет его вдохновения или сфотографировать те духовные незримые, как бы электрические токи, какие вместе со звуками его голоса вливаются в сердца слушателей и оттуда опять возвращаются к своему первоисточнику, разряжаясь новыми сверкающими искрами его красноречия. Нельзя также с точностью запечатлеть все логические ударения и музакальный ритм устной речи, служащие не только украшением последней, но и придающие ей полноту и законченность выражения. Чтобы не испытать разочарования от этого несоответствия живого слова с его письменным изложением, мы предпочитаем поразившую нас речь носить, как чудную мелодию, в своем сердце, чем видеть ее обездушенный отблеск в мертвящих буквах. К счастью для нас раз произнесенное в слух мира человеческое слово никогда уже более не умирает, но, как кристаллизировавшаяся часть нашего духа, переходит в вечность.

СКОЛЬКО БЫ МЫ НИ СТРЕМИЛИСЬ быть оригинальными, мы часто невольно повторяем самих себя. В этом нет ничего неестественного. Наша мысль, как лошадь, невольно сбивается на знакомую дорогу. И вся история человечества движется обыкновенно по проторенным тропам.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРАКТИЧЕСКИЕ способности редко совмещаются в одном человеке. Есть люди мыслящие, как гении, и действующие, как неразумные младенцы.

ЕСЛИ КАРТИНУ ХУДОЖНИКА надо рассматривать в перспективе и всякое произведение нашего творчества можно оценить по достоинству только на расстоянии времени; надо выждать, когда оно отделится от нашего непосредственного сознания, с которым как бы сростается в процессе своего рождения, и станет для нас своего рода объектом внешнего наблюдения.

ГЕНИАЛЬНЫЕ ЛЮДИ ЯВЛЯЮТСЯ обыкновенным фокусом, в котором сосредоточивается творческая энергия за целую эпоху; не удивительно поэтому, что они сами обозначают эпоху в жизни человечества.

ГАМЛЕТЫ НЕ СОЗДАНЫ ДЛЯ ТОГО, чтобы управлять миром, однако они необходимы в нем, чтобы служить для людей нравственным зеркалом и обличающей совестью.

НАСЫЩЕННЫЙ ЗНАНИЕМ МУДРЕЦ или ученый имеет в отношении других людей такие же нравственные обязательства, как всякий богач в отношениии бедных. Счастлив тот из них, кто может сказать о себе вместе с Соломоном: без хитрости я научился и без зависти преподаю, не скрываю ее (мудрости) богатства (Прем. 7:23-24).

ДУША НАША по временам бывает мертва и бесплодна как пустыня; иногда же разгорается таким творческим огнем, что сердце наше трепещет от полноты охвативших нас мыслей и чувств, и наш слабый телесный сосуд едва в состоянии тогда выдерживать напор своего как бы кипящего внутреннего содержания.

САМАЯ ЯРКАЯ ИДЕЯ, брошенная в толпу народной массы, быстро стирается, тускнеет и делается плоской, как монета, находящаяся долго в употреблении и постоянно переходящая из рук в руки.

ЧТО ИСТИНА ДАЛЕКО НЕ ВСЕГДА бывает на стороне большинства, это было известно еще с глубокой древости. Не следуй за большениством на зло, учит Моисей Израиля, ни не решай тяжбы, отступая по большинству от правды (Исх. 23:2).

"КОГДА РОДИЛСЯ СПАСИТЕЛЬ МИРА, волы спокойно жевалии сено, сказал Гейне. Читающий да разумеет! Ибо не бессловесным, конечно, посылаеть здесь свой упрек этот язвительный писатель.

СОЗРЕВЩАЯ МЫСЛЬ сама просится на свет Божий подобно тому, как цыпленок, находящийся в яйце, пробивает в свое время скорлупу последнего.

СУЩЕСТВУЕТ ОБЩЕЕ УБЕЖДЕНИЕ, что только бедствия приводят людей к Богу, а счастье скорее привязывает их к земле и заставляет забывать о Небе. Бывают однако исключения из этого правила. Пирогов пишет в своей автобиографии, что первые дни его супружеской жизни были полны такого высокого блаженства, что душа его как бы расплавилась и очистилась под дыханием последнего, и он, страдавший прежде недугом маловерия, узрел Бога в сиянии своей чистой семейной радости.

В ТОТ МИГ КОГДА КРОВОТОЧИВАЯ ЖЕНЩИНА прикоснулась тайно к одежде Христа Спасителя и получила от Него исцеление, Он Сам почувствовал исшедшую из Него силу. Подобное ощущение испытывает каждый человек, который хочет перелить свою жизненную энергию в другое себе подобное человеческое существо.

Чувствует исходящую из нее силу мать, в муках рождающая ребенка. Истаевает сердцем всякий, кто сливается душой со страждущим ближним и как бы весь перевоплощается в него. Подобную же жертву приносит всякий учитель и проповедник истины, уста котораго дышат палящим огнем вдохновения. В каждом своем слове он дает слушателям как бы сочащуюся кровию часть своего сердца и, зажигая свет в других, неминуемо сгорает сам.

ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ КАЗАТЬСЯ и великим и ничтожным, смотря по тому, откуда его рассматривать, снизу, т.е. по сравнению с другими земными тварями или сверху — с высоты абсолютного божественного совершенства.

ТОТ, КТО СТАРАЕТСЯ ИДТИ во всем в уровень со своим веком, умрет вместе с последним. Широкая популярность больше льстит нашему тщеславию, чем служит залогом нашего бессмертия: последнее скорее является уделом тех, кто предупреждает грядущую эпоху и живет одиноким и не понятым среди современников.

МНОГИЕ ЛЮДИ ИЗДАЛИ кажутся блестящими, ослепляя других своими сверкающими дарованиями. Но стоит подойти к ним поближе, чтобы убедиться, что мы принимали за золото позолоту: здесь все на поверхности, под которой мы напрасно стали бы искать залежи подлинных духовных ценностей.

О ЧЕЛОВЕКЕ СПРАВЕДЛИВО можно сказать то же, что о солнце: при своем закате он лучше виден, чем при своем восходе.

ЗВЕЗДЫ ПЕРВОЙ ВЕЛИЧИНЫ часто неожиданно являются на горизонте истории. "Великий человек не нуждается в предках," заметил один из великих (Фридрих Великий).

С таким же правом можно было бы сказать, что он не оставляет по себе и прямых наследников, ибо гений обыкновенно не передается от предков к потомкам.

Скорее можно установить обратный закон, что духовное богатство, выпавшее на долю того или другого избранника Провидения, расходуется в одном поколении и даже в своих скудных остатках невсегда переходит по нисходящей линии.

Отцы здесь помимо своей воли роскошествуют за счет своих детей, оставляя последних нередко совершенно обездоленными.

НА СВОЕМ ЖИЗНЕННОМ ПУТИ нам нередко приходится встречаться с людьми, которые, по французской пословице, "теряют по мере знакомства." Постепенно взвешивая их, мы находим их очень легкими, но зато есть другие, которых мы как бы не замечаем сначала и открываем потом, когда углубляемся в их внутренний мир.

ТОТ, КТО НЕ УМЕЕТ полагать хранение своим устам, вместе со словом незаметно расточает и запас внутренней духовной энергии. Ненанрасно один подвижник уподобляет многоречиваго бане с открытыми дверьми, через которыя выходит весь пар наружу. Сдержанность в слове помогает нам сберегать внутренний жар, который в случае надобности с силою устремляется наружу, превращая нашу речь в огненный поток.

У Давида воспламенилось сердце и в мыслях возгорелся огонь (Псал. 38:3-4) тогда, когда он решил положить печать на уста свои и не говорить даже о добром.

Разрешившийся после немоты язык Захарии излился в вдохновенных пророчествах.

Я полон речами, воскликнул младший из друзей Иова Елиуй, когда он получил наконец право говорить. Вот утроба моя, как вино неоткрытое; оно готово прорватся, подобно мехам: поговорю и будет легче мне (Иов. 32:18-20). Поговорю и будет мне легче -кто не испытывал такого состояния, когда наша душа, подобно туче, насыщенной испарениями, изливается в потоке слов и через то получает облегчение.

НАШ ЗЕМНОЙ КРУГОЗОР так ограничен, что часто нельзя сказат, что это, для чего это. Но все в свое время откроется, утешает нас премудрый Сирах (Сир. 39:22).

ШИЛЛЕР ВЫСКАЗАЛ ПЕРВЫЙ, а Толстой повторил следующую несомненную истину: "чтобы сделать что-нибудь великое, нужно все силы души устремить в одну точку."

ЛЮДИ ГОТОВЫ СНИЗОЙТИ ко всякому положению, кроме смешного; они почти никогда не прощают последнего, и горе тому, кто хоть раз в жизни очутился в подобном состоянии.

НАШ УМ ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ следует назвать рабом ленивым и лукавым вместе. С одной стороны он редко дает себе труд продумать серьезную мысль до конца, стремясь по возможности сократить свою работу и скорее принести ее к определенным, хотя бы и неправильным заключениям; с другой стороны он легко продает свое первородство нашим страстям и скрытым желаниям, как бы подкупленный ими. Не напрасно древние говорили: non persuadere noleutem, не убеждай не желающего, в то же время желание справедливо называется отцом мысли. Когда наш ум жертвует своим царственным самодержавием в пользу чувства и воли, он теряет так же много, как если во ослеплении гордыни присваивает себе непогрешимость даже в заповеданных для него областях. Подобно тому, как есть развращенные сердца, так может быть и развращенное мышление с помраченным внутренним светильником. Как ни странно это явление, но есть род людей, которые сознательно хотят быть обманутыми; это происходит оттого, что истина всегда обязывает, и они боятся взглянуть ей в лицо: в основе лжи нередко лежит малодушие и трусость. Вообще для плодотворной умственной работы всегда необходим нравственный подвиг, и только чистые сердца зрят лик Вечной Истины.

КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ дан свой определенный духовный диапазон, который мы не можем расширить по своей воле. Нельзя поэтому ни от кого требовать больше, чем он может вместить по самой своей природе, и не следует напрасно искать у него тех струн, которыя не звучат в его сердце.

Пламенный дух постепенно сжигает свой телесный сосуд, подобно тому, как меч изнашивает свои ножны.

ДЛЯ ЧИСТЫХ ВСЕ ЧИСТО, а для оскверненных и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их и совесть (Тит. 1:15).

ЕСТЬ ЛЮДИ, которых можно сравнить с искривленным зеркалом: в их сознании весь мир отражается в искаженном виде.

Характер подлинного красноречия не определяется только легкостью и внешним изяществом языка. Самыя изысканныя фразы, если оне звучат внутренней пустотой, скоро утомляют нас, как звуки барабана. Зато речь, напоенная здоровой серьезной мыслью и окрашенная чувством, приковывает наше внимание даже тогда, когда она движется вперед с видимым усилием и чужда филигранной внешней отделки. Совершенство слова достигается однако только через полное соответствие содержания и формы, сливающихся в такой монолит, что их уже невозможко разъединить между собой. Малейшее нарушение такой гармонии ослабляет силу и достоинство речи. Из того, что "подстриженный стиль, по изречению Толстого, засушивает мысль," не следует, что последняя должна являться сырым необделанным материалом, заключенным в случайную словесную оболочку. Мастерство классического стиля всегда выражалось в его чистоте и изящной законченности. Как хорошо прилаженная одежда, слово должно грациозно облегать мысль, не стесняя свободы и гибкости движения последней. В то же время оно должно напоминать собой золотую чеканную монету, имеющую не только свой блеск, и четко очерченную форму, но и определенный вес, который прежде всего дает ей соответствующую ценность.

КАК СОЛНЦЕ ОТРАЖАЕТСЯ в малой капле воды, так иногда весь человек сказывается в одном выражении и даже в одном слове.

ЯЗЫК НЕБОЛШОЙ ЧЛЕН, но много делает... — Всякое естество зверей и птиц, пресмыкающихся и морских животных укрощается и укрощено естеством человеческим. А язык укротить никто из людей не может: это неудержимое зло (Иак. 3:5-8).

Нужны были апостольския уста, чтобы изобразить с такой силой вред, причиняемый человеческим языком, если мы теряем над ним свою власть. Величайшее благо тогда превращается в величайшее и неудержимое зло, которое само стремится властвовать над нами.

Все эпохи упадка, особенно сумерки классической греко-римской культуры запечатлены одновременно опустошением человеческой души и гипертрофией слова, которое из средства обращается тогда в самоцель.

Оратор в такое время становится профессионалом своего искусства и не только его, но даже пророка тогда слушают, как певца с приятным голосом и хорошо играющего, слушают, но не исполняют его слов, как говорит пророк Иезекииль (Иез. 31:32).

В угоду нравственно разлагающемуся обществу в это время развивается недостойная игра словом — не та невинная игра слов, которая служит украшением изящной речи, но преступная игра самыми понятиями, обозначаемыми словами, подмен одних из них другими и всякаго рода софистическая изворотливость мысли, при помощи которой высмеивается истина и добродетель и оправдывается ложь и порок: все это вместе создает умственный и нравственный хаос, погружающий общество в безысходный мрак. Такое обращение со святыней слова нельзя назвать иначе, как кощунством и духовным развратом, яд котораго старается привить своему наивному ученику Мефистофель, этот отец лжи и истинный родоначальник софистики.

Вот характерный и по своему поучительный диалог между тем и другим, который мы читаем в "Фаусте."

Мефистофель.

И вообще во всем держись слова. Дорога торная тогда для вас готова к познанию

твердому всего.

Ученик.

Но ведь понятия в словах должны же быть?

Мефистофель.

Прекрасно, но над тем не надо так крушиться,

Как скоро недочет того случится,

Их можно словом заменить,

Словами диспуты ведутся,

Из слов системы создаются,

Словам должны мы доверять,

В словах нельзя и иоты изменять.

ИЗВИТИЕМ СЛОВЕС МОЖЕТ похвалиться и наше смутное время, породившее столько профессиональных говорунов и софистов. Чем менее способны сделать что-нибуд серьезное эти люди, тем более они потрясают воздух надутым пустословием, упиваясь прежде всего сами собственным красноречием. Что такое теперь слово, как не "звук пустой," подобно бумажным денежным знакам, в избытке пущенным в обращение; слова потеряли ныне прежнюю цену, не имея за собой обеспечивающего золотого фонда, т.е. реального содержания и волевой силы. В разлитии "словес потопных" потонула наша великая Русь, и из пенящагося моря безудержного суесловия показалась голова дракона. Такой дорогой ценой заплатили мы за увлечение пустоцветом слова и однако все духовные водители и знаменосцы наших дней снова находятся в потугах рождения, чтобы изречь миру какое-то новое неведомое чудодейственное слово. Напрасный труд! они не дадут нам ничего другого, кроме нового доказательства того, как "ничтожно и не ново человеческое слово."

Довольно суетных речей! Мы пресыщены ими, они способны вселить в нас отвращение к самому благороднейшему из человеческих дарований. Нам нужны ныне не ораторы, а вдохновенные пророки, подвижники долга и творцы новой жизни.

МЫ МЕНЕЕ ОШИБАЛИСЬ бы в людях, если бы рассчитывали всегда скорее на средняго и даже слабого человека, чем на героев духа, число которых так ограничено на земле. Идеализировать людей особенно свойственно юности. Привыкшая измерять всех мерой своих собственных возвышенных стремлений, она нередко должна платить за это горькими разочарованиями.

ОДИН ИЗВЕСТНЫЙ МАСТЕР слова настолько ревниво относился к появлениио каждого нового выдающагося по красоте или остроумию изречения, что с грустью говорил в подобных случаях: "Сожалею, что не я сказал это."

Великие идеи, впитанные в плоть и кровь человечества, входят в будничный обиход нашей жизни и через то утрачивают свою первоначальную оригинальность и блеск. Это не должно однако умалять ни их подлинной цены, ни заслуг тех лиц, кто первые провозгласили великую мысль и о ком мы всегда должны вспоминать с чувством почтительной благодарности.

"ДЛЯ ЛЕНИВОГО ЛАВРЫ НЕ РАСТУТ," сказал Фридрих Великий. Было бы глубокой ошибкой думать, что замечательные научные открытия и лучшие завоевания философского или художественного гения достигаются без всяких усилий воли, одним порывом вдохновения. Эдиссон навсегда опроверг этот предрассудок откровенным признанием, что в его великих открытиях 99% пота и только 1% изобретательности. Бюффон не менее решительно заявил, что "половина гения работа." Пушкин подтвердил эту истину самым делом, испещрив рукописи своих произведений многочисленными поправками и переделками. Ни какой талант не свободен от трудовой повинности, установленной для человека еще в раю. Всякое дарование есть только возможность или зерно, которое следует поливать потом и слезами, а иногда даже кровью, чтобы оно принесло достойный плод.

ГЕНИАЛЬНЫЙ ЛИСТ справедливо заметил, что учить можно только полуталант, гений же учится сам. Это не значит однако, что последний ни в чем не зависит от своих предшественников и от окружающей его среды, из которой он духовно питается, как растение из почвы. Если бы гениальнаго человека с детства отделить от мира и предоставить самому собе, то его воображение не создало бы ничего больше младенческих фантазий, и он напрасно истощался бы в попытках создать что-либо великое; только один Бог творит из ничего.

"Я НАПИСАЛ БЫ ТЕБЕ КОРОЧЕ, если бы имел больше времени." В этих парадоксальных словах Вольтера заключается значительная доля правды. Многословие почти всегда есть признак поспешности изложения или непродуманности предмета. Надо иногда употребить много усилий, чтобы сжать свою мысль, дабы она, подобно питательному экстракту, давала многое в малом.

ВО ВРЕМЯ ВОЛНЕНИЯ наша душа, подобно морю, выбрасывает на поверхность то, что обыкновенно таится на дне нашего сердца.

ЕСТЬ МЫСЛЬ ЯРКАЯ, как летнее солнце, полновесная, как зрелый колос, четко очерченная могучим резцом со всех сторон, как бы выкованная из железа и стали, и есть мысль тусклая, как осенний день, расплывчатая, рыхлая и бесцветная, как тесто, нечто в роде сумерек или густого тумана, в котором нет ни определенной формы, ни ясности, ни блеска, нп силы, ни красоты.

БЫВАСТ НЕ ТОЛЬКО "горе от ума," но и ум от горя, если толко последнее не подавляет нас совершенно своею тяжестью.

ЯСНОЕ И СПОКОЙНОЕ состояние духа обыкновенно служит наиболее плодотворной почвой для творческой работы, но иногда нас посещает откровение в грозе и буре. Из мрачных туч, закрывающих наш душевный горизонт, начинают блистать яркие молнии, озаряющие щирокие дали.

Мысль, прорываясь сквозь стоящую пред ней преграду, развивает двойную энергию и, подобно горному потоку, неудержимо стремится вперед. Потрясенная до глубины душа, как хорошо перепаханное поле, износит из себя свежие питательные соки, способствующие зарождению и оформлению новых идей.

ДОКОЛЕ НЕВЕЖДЫ будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? (Прит. 1:22).

Эти вопросы могли изойти только из уст премудрого; для самих невежд и глупцов они не существуют, как не существует свет для слепого; главное несчастье таких людей состоит в том, что они не сознают своего духовного убожества и не хотят купить очищенного золота, чтобы обогатиться.

УБИВАТЬ В СЕБЕ ОДНУ СТРАСТЬ, выдвигая против нее другую, значит то же, что вместо одних ядовитых бактерий плодить в себе другие, быть может еще более убийственные для нашего организма.

ОТ СОПРИКОСНОВЕНИЯ с великою мыслию или высоким настроением по закону душевной детонации, у нас сейчас же рождастся ряд отраженных собственных мыслей или высоких чувств и желаний. Ради одного этого мы должны стремиться входить в живое общсние с великими учнтелями и духовными вождями человечества и углубляться в изучение их жизни и творений, служащих для нас отображением их великого духа.

БУДУЧИ СОЕДИНЕНЫ тесною дружбою между собою, Св. Василий Великий и Григорий Богослов во время своего обучения в Афинах избегали появляться в обществе других товарищей, зная, что "легче заразиться чужой болезнью, чем передать свое здоровье."

ТОЛСТОЙ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ о себе, что он переделывал некоторыя из своих произведений до тех пор, пока наконец не начинал их портить. Отсюда видно, что есть предел до которого можно "перевертывать стиль." Перейдя его, писатель утрачивает остроту внутреннего чутья, помогающаго ему установить меру более или менее совершенного в своей литературной работе. Очевидно здесь сказывается действие общего психологического закона, по которому привычка к знакомым предметам притупляет нашу восприимчивость и интерес к ним и даже порождает временно некоторую душевную апатию.

"ГОВОРИ ГЛАВНОЕ, м н о г о е в н е м н о г и х с л о в а х," советует Сирах юноше.

Будь как знающий и вместе как умеющий молчать (Сир. 32:9, 10). Это правило следовало бы помнить не только юному возрасту, к которому непосредственно оно обращено здесь. Далеко не все и зрелые люди умеют хранить меру слова, чтобы сказать всегда не больше и не меньше, чем сколько нужно для данной цели. "Не умея говорить, они не умеют и молчать," по древней римской пословице. Наибольшую бережливость речи соблюдали те, кто сами в изобилии обладали этим драгоценным даром. Таков был например митрополит Филарет эта дивная сокровищница ума и слова, воспитавший целый ряд поколений в сознании высокой ответственности учительства. "Не говори много," внушал он своим слушателям в одной из своих проповедей, хотя бы ты мог говорить все хорошее. Ни в каком случае не расточай безрассудно слова, словесная тварь, Слова творческого." "Как часто я жалел о сказанном и никогда об умолчанном," сказал однажды Арсений Великий.

ДРЕВНИЙ МУДРЕЦ, внимательно наблюдавший судьбы человека на земле, оставил нам в числе других следующий жизненный урок: пред падением возносится сердце человека, и смирение предшествует славе (Прит. 18:13).

ЕСТЬ СЛОВО ВНЕШНЕЕ, исходящее только из уст: это медь звенящая и кимвал звучащий; оно не овладеет нашей душой, хотя бы падало каскадами и производило шум и брызги, подобно водопаду. И есть слово внутреннее, рождающееся из глубины нашего существа, составляющее дыхание нашего творческаго духа и носящее на себе его огненную печать: эти слова "силы," как выразительно назвал их однажды о. Флоренский: они потрясают человеческие сердца и движут миром. Мефистофель в "Фаусте" верно определил сущеетвенное различие между теми и другими:

"Поверь дружок,

говорит он будущему священнику,

Сердца к сердцу

Речь ни чья не привлечет,

Когда не из души, из уст она течет,"

УСТА ГОВОРЯТ С СИЛОЙ только от избытка сердца, но так как последнее может таить в себе и добро и зло, то и слово, насыщенное душевною энергиею, может нести в себе семя того и другого. Подлинно смерть и жизнь — во власти языка (Прит. 18:22).

НЕИЗМЕРИМА БЕЗДНА, отделяющая духоносныя слова Апостолов, великих учрителей и подвижников Церкви от гнилых и часто хульных речей коммунистов, износящих их из своего развращенного сердца. Вред причиняемый их пропагандою не поддается никакому описанию. Их речь облечена смсртью (Сир. 23:14) и распространяется, как рак. (2 Тим. 2: 17). Язык их — огонь, прикраса неправды... он исполнен смертоносного яда (Иак. 3:6-8).

ВМЕСТЕ С ВОЛНАМИ РАДИО их гнусныя, отравленныя ложью и злобой слова распространяются по всему миру, входят в сочетание с другими подобными словами и понятиями и внедряясь в общественное сознание, проникая в плоть и кровь человечества, долго еще будут питать последнее своими вредоносными соками. Грехи слова не подлежат закону давности, и потому сочинитель, злоупотребляющий этим высоким даром, подлежит большей ответственности, чем разбойник, как учит нас об этом всем ивестная басня.

ПОСЛЕ НАПРЯЖЕННОЙ РАБОТЫ наш ум по инерции долго еще остается в движении, напоминая собою продолжающееся волнение моря после уже утихшей бури илти автоматическое вращение колеса, с которого снят приводной ремень.

ЕСТЬ ТИРАНИЯ ЛЮБВИ И ТИРАНИЯ ПРИВЫЧКИ; одна из них не уступает по силе другой, и обе одинаково связывают нашу свободу.

НУЖНО ИМЕТЬ КРЕПКИЙ и подлинно высокий дух, чтобы безболезненно вынести бремя почести, власти и славы; слабые души не выдерживают такого испытания и падают под его тяжестью.

ЧЕЛОВЕК НЕ ВСЕГДА БЫВАЕТ РАВЕН самому себе; иногда он поднимается выше, а чаще ниспадает ниже своего нормального уровня.

БЕЛИНСКИЙ ДОВОЛЬНО ТОЧНО ОПРЕДЕЛИЛ "многообъемливость" Пушкина, когда сказал: "самое простое ощущение звучит у него всеми струнами и потому чуждо монотонности: это всегда полкый аккорд." Пушкин сам сознавал себя "все человеком" и справедливо сравнивал себя с "эхом," отражающим в себе всякий звук в мире. Последнее находит потом обратное отражение в душе читателя, опознающего себя в творениях великаго гения. "Это мои собственныя гадания и мысли, с изумлением мы говорим себе в этом случае; поэт выразил то что я сам думал, я хотел бы сказать то же самое."

САМЫМ ОПАСНЫМ ПРИЕМОМ РЕЧИ надо считать тот, когда не человек управляет своим словом, а оно управляет им, когда слова бегут впереди мысли, не сообразуясь с последней. Подобный темперамент красноречия может увлечь говорящего дальше, чем он хотел и привести его в позорный тупик, откуда нет выхода.

ПОДОБНО ТОМУ как искуссный музыкант может извлекать из своего инструмента самые разнообразные звуки, опытный оратор обладает способностью ударять по всем струнам человеческого сердца. О нем можно сказать то же, что написано о первом:

Они текут: они горят."

"Он звуки льет — они кипят.

Он может греметь, как гром, потрясать, как буря, опалять как молния или, подобно обоюдоострому мечу, проникать до мозга костей в самую глубину человеческого сердца, раздирая последнее на части. По временам его речь журчит тихо и успокоительно, как весенний ручей, услаждает, подобно свирели; иногда возбуждает страстный восторгь, вызывает недоумение, смущение и даже ужас, и это только для того, чтобы последующие его слова упали целительным бальзамом на смятенную душу слушателя. Заключительные аккорды речи оратора построены обыкновенно в светлых бодрящих тонах и только в особых случаях, когда надо потрясти сердце слушателя, последняя оканчивается трагичееким, обрывом, сквозь который однако просвечивает луч солнца. Неопределенные ноты и неразрешенные диссонансы столь же неуместны в конце хорошаго ораторскаго слова, как в заключении художественного музыкальнаго произведения.

У СЛОВА ЕСТЬ СВОЯ ЭТИКА: последняя требует, чтобы оно было чистым, честным, целомудренным. Там, где не соблюдается это правило, где язык является игрушкою страстей или случайных настроений, где его покупают или продают или просто легкомысленно забавляются речью, там начинается прелюбодейство слова, т. е. измена его своему прямому и высокому назначению. Не напрасно англичане в "молитву за Нацию" внесли следующее прошение: "от лжи языка и пера (from lies of tongue and pen), от легкомысленных речей избави нас, милосердый Господи."

В КАЖДОМ ЧЕЛОВЕКЕ ТВОРЕЦ положил запас потенциальных сил, проявляющихся обыкновенно только в иаиболее решительные и ответственные моменты нашей жизни. Только этим можно объяснить, почему средний, повидимому ничем не заметный человек внезапно выростает в истинного героя, исполненного величия, в минуту опасности или при выполнении неожиданно выпавшей на его долю высокой миссии

ВЫСОКИЯ ИСТИНЫ И ПОДЛИННАЯ КРАСОТА всегда представляются нам простыми и ясными, как солнечный луч. Но эта простота только кажущаяся; пропустите луч солнца через призму и вы увидите, что в нем гармонически слились семь цветов солнечного спектра, остающихся в отдельности неуловимыми для нашего глаза.

ЕСЛИ КЛАССИЧЕСКИЙ СТИЛЬ ПЛЕНЯЕТ НАС чистотою и красотою своих линий, то это происходит оттого, что там везде выдержана строгая пропорциональность частей, основанная на точном математическом расчете. Простая истина потому приходит обыкновенно последней, что являетея результатом долгой предшествующей работы мысли.

ГОВОРЯТ, что ораторы не родятся, а делаются. Это утверждение нуждается в существенкой поправке. Всем ивестно, что существует особый прирожденный дар слова, но он требует тщательной обработки и постоянного упражнения для своего развития. Когда Демосфен был уже в расцвете своей славы, враги говорили о нем, что от его речей "пахнет ночной лампой." Так старателько он отделывал их и только благодаря этому, они ярко блещут доселе, оставаясь непревзойденными по своей силе и благоухающей красоте.

ГЕНИАЛЬНОСТЬ не редко пытаются сближать со святостью, как "два таких явления," которые, по словам одного мыслителя выходят за пределы канонических норм культуры." Родство между ними основано на том, что гений обыкновенно окрыляется вдохновением, которое еще Платон казвал "божественным": это есть подлинно дыхание Божества в человеке, которое раздает свои дары каждому, где и насколько хочет. Древние языческие философы, поэты и художники, качиная с Сократа и Фидия, живо чувствовали в себе присутствие какой то иной высшей силы, озарявшей их в минуты творчества. Ненапрасно последний в благоговейном умилении пал ниц пред одним из лучших своих созданий. То же ощущение было присуще и другим высокоодаренным людям новаго времени. "Гений наивен," говорит Шиллер, "потому, что мысли его божественны." Подобную же идею развивает и Гете в своом знаменитом письме к Эккерману. "Гений есть дар благодати"; пишет Габриэль Сеайль, "его труд подобен услышанной молитве." Но никто, быть может, не переживал так глубоко прикосновение небесного огня к своей душе, как Пушкин. Он всегда явственно отличал себя от своей музы, сближая служение поэта с пророческим призванием и называя его " божественным посланником." Благоговейный трепет, какой переживал наш великий поэт в микуты вдохновения, невольно передается его читателям, и в этом быть может состоит наиболее яркая печать его истинной гениальности.

ЧТОБЫ УМ КАЗАЛСЯ БЛЕСТЯЩИМ, острие его всегда должно быть отравлено ядом скепсиса или язвительного критицизма. Этого требует испорченный вкус общества, особенно современного. Положительные умы, как бы ни были велики их достоинства, всегда кажутся людям чем то тусклым и прянным, хотя черсз них совершается вся духовно-созидателная культура мира.

БЫВАЕТ ШУМ БЕЗ СЛАВЫ, но не бывает славы без шума; последний способен утомлять людей, если они живут среди непрерывных праздников, не сменяющихся буднями.

"Я устал от славы," сказал недавно один из ее избранников, и его слова конечно были искренни. Каждое сильное удовольствие как бы подавляет нашу душу и отчасти наше сознание в момент наиболее острого его переживания: оно напоминает нам приятный, но напряженный сон или состояние легкаго опьянения, от которого невольно кружится голова. Гораздо сознательнее мы переживаем его в воспоминании, освободившись от власти захватывающего нас чувства, названного еще у Пушкина "сладким недугом".

НАЦИЯ, ЭТОТ КОЛЛЕКТИВНЫЙ ОРГАНИЗМ, так же склонна обоготворять себя, как и отдельный человек. Безумие гордости здесь возрастает в такой же прогрессии, в какой всякая страсть разгорается в общественной среде, преломляясь в тысячах и миллионах душ.

"ВСЕ ВЕЛИКОЕ СОВЕРШАЕТСЯ в порыве любви или в религиозном углублении," сказал Муссолини. Но в сущности этп два момента всегда совпадают один с другим. Истинная любовь в такой же степени питается от религии, в какой последняя нераздельна с любовию.

ШОПЕНГАУЭР УДИВЛЯЕТСЯ, почему даже "тривиальныя мысли в ритме и рифме приобретают оттенок какой то значительности," и объясняет это тем, что музыка стихов сама по себе ласкает наше ухо; когда же к этому прибавляется мысль, она кажется нам неожиданным подарком, "как слова в музыке." Это объяснение следует признать однако более остроумным, чем основательным. На самом деле здесь надо видеть действия того же закона, по которому всякая картина выигрывает в своем впечатлении если она вставлена в соответствующую ей раму. Человек везде ищет откровения целостного триединого идеала — истины, добра и красоты и устремляет свое особенное внимание туда, где истинное сочетается с прекрасным.

Если же иметь в виду поэзию вообще, то здесь музыка органически сочетается с мыслью, как это хорошо выяснил Карлейль. Последний не нашел для поэзии лучшего определения, как назвав ее "музыкальной мыслью." "Музыкальная мысль — это мысль, высказанная умом, проникающим в самую суть вещей, вскрывающим самую затаенную тайну их, именно — мелодию, которая лежит сокрытая в них; улавливающим внутренюю гармонию единства, что составляет душу всего сущего..."

Поэт — тот, кто думает "м у з ы к а л ь н ы м образом." "Проникайте в вещи достаточно глубоко, и пред вами откроются музыкальныя сочетания; сердце природы окажется во всех откошениях музыкальным, если только вы сумеете добраться до него" ("Герои и героическое в истории"').

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что мы все жалуемея на тяготу жизненного бремени. Однако чем дольше мы живем на земле, тем более врастаем, подобно дереву, в нее своими корнями. В зрелом и даже старческом возрасте человек гораздо труднее обыкновенно расстается с земною юдолью, чем в юности; в эту весну своей жизни, когда последняя пенится и льется через край, как молодое вино, он подобно легкокрылой птице ежеминутно готов отрясти прах от ног своих, вспорхнуть и улететь. Тогда нашей душе наиболее созвучны слова поэта:

"И долго на свете томилась она

Желаний чудных полна.

И звуков небес заменить не могли

Ей скучныя песни земли."

ТЕОРЕТИЧССКОЕ РЕЛИГИОЗНОЕ ОТРИЦАНИЕ нередко служит только оправданием практического равнодушия к вере и исходит часто из желания усыпить свою совесть, казнящую человека за его порочную жизнь. Так называемый libre penseur стремится сохранить в себе вовсе не независимость мысли, которая легко может уживаться с верою, как мы это видим на примере многих выдающихся ученых и мыслителей, а только свободу следовать велениям своего сердца и воли и освободить себя от тех нравственных обязательств и ограничений, какие неизбежно налагает на нас религия. Паскаль имел основание заподозрить честность и искренность тех людей, которые стараются не думать о Боге и назначении человека и не хотят добросовестно иcследовать то, что легкомысленно отрицают. "Ничто так не доказывает, пишет он, крайней слабости ума, как незнание того, какое несчастье быть человеком без Бога; ничто столь не служит признаком трусости, как бравирование пред Богом" ("Мысли," перев. Первова, стр. 37).

"Я ХОТЕЛ БЫ ВЕРИТЬ, ГОВОРЯТ НЕКОТОРЫЕ, НО НЕ МОГУ." — "Нет, ты можешь, но не хочешь," следует ответить им. Источник этого сокровища прежде всего в твоем собственном сердце. Выслушай свидетельство твоей собственной совести, внимай голосу, который исходит от твоего бессмертного духа, ищи веры, и ты обрящешь ее; Бог сам откроет пред тобою закрытую дверь, если ты будешь настойчиво стучаться в нее. Он знает немощь нашей природы, и требует, от нас веры по крайней мере с зерно горчичное. "Если сколько нибудь можешь веровать," сказал Христос Спаситель несчастному отцу бесноватого отрока у подножия Фавора, "все возможно верующему".

"Верую, Господи, помоги моему неверию," был ответ или лучше сказать растворенная слезами мольба отца, и этого было достаточно: чудо совершилось (Марк. 9:23-24). Теми же словами должен молиться каждый человек в минуты духовного искушения, ибо у всех бывают приливы и отливы веры, как сказал один выдающийся архпастырь-богослов. Когда вера поднимает нас на своих могучих волнах, наш дух как бы расширяется, чувствует непоколебимую внутреннюю устойчивость и ощущает в себе силу, действительно способную двигать горами. Нельзя без духовного восторга читать величественное повествование апостола о тех дивных мужах Ветхого Завета, которые верою побеждали царства, творили правду, заграждали уста львам, были крепки во бранех (Евр. 11:33-34). Без веры нет героев духа, как нет и истинного творчества. Человек "без догмата," которого так ярко изобразил Сенкевич, всегда производит на нас жалкое впечатление. Это трость ветром колеблемая — духовный паралитик, неспособный сдвинуться с места, хотя бы он обладал гениальными способностями. Сомневающийся подлинно "подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой. Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих (Иак. 1:6-8).

ОДНАЖДЫ Я ВОШЕЛ В ТЮРЕМНУЮ КАМЕРУ, где сидели два человека, осужденных на смертную казнь. С некоторым страхом я переступил порог этой роковой комнаты, казавшейся мне зияющей могилой. Я боялся не найти для этих несчастных достаточных слов утешения и ободрения. Каково же было мое изумление, когда я застал их беспечно кипятящими чай на керосиновой лампе; они считали повидимому, что несколько дней, отделявших их от казни, еще слишком достагочный срок для того, чтобы они могли не думать о смерти и наслаждаться жизнью. Таков человек: он всегда ходит по краю бездны, ежеминутно может низринуться в нее, и одкако, подобно неразумным детям, продолжает легкомысленно срывать цветы, висящие над нею. "Между нами и адом или небом, говорит Паскаль, перегородкой служит только жизнь, а это самая ломкая в мире вещь. Мы беззаботно стремимся в пропасть, поставивши что-нибудь пред собой, чтобы помешать себе ее видеть" (Мысли. 38, 39).

НИКТО НЕ ХОЧЕТ УЙТИ ИЗ ЭТОГО МИРА, не оставив после себя какого либо следа; каждый стремится передать что либо в наследство грядущим векам и создать себе рукотворный или нерукотворный памятник на земле. Мысль о том, что идея; вложенная в то или другое наше творение, переживет нас, что ею будет жить и вдохновляться ряд последующих поколений, что она сроднит с нами неведомых нам людей, которые благословят наше имя, всегда была обаятельна для человека. К этому естественному чувству, в котором несомненно сказывается жажда бессмертия, присоединяется однако нередко скрытый дух тщеславия, следующий всюду за нами по пятам, как тень. Уже самый смысл этого слова указывает на суетность или тщету погони за славой. Однако такое чувство служит едва ли не главной пружиной, движущей творческую энергию человечества.

Сколько людей истощаются в разнообразных усилиях для того, чтобы хоть на мгновение блеснуть, как метеор на горизонте, привлекши к себе общее внимание. Иные готовы отдать самую жизнь за миг скоропреходящей славы. Литературное тщеславие является едва лн не одним из самых опасных и заразительных в ряду других ощущений подобного рода. Кто не мечтает втайне о том, чтобы властвовать над умами или могучей рукой ударять по струнам чужого сердца. Даже державные повелители народов часто не чужды этой общечеловеческой слабости: многие из них, не довольствуясь ролью меценатов и теми естественными отличиями, какие дает им высокое положение, хотели бы обвить свои сверкающие венцы скромными поэтическими, литературными или артистическими лаврами.

Толстой говорит о своем старшем брате, что он не уступал ему самому по силе литературнаго таланта, но не сделался великим писателем только потому, что не имел для этого, по словам Тургенева, обычных недостатков писателей и главнаго из них тщеславия. Вместе с тем с присущею ему откровенностю Толстой признается, что лично он никогда не мог оставаться равнодушным к своей славе и к общественной оценке его произведений.

С такой же покоряющей силой искренности пишет о соблазне тщеславия Паскаль. "Тщеславие, говорит он, столь вкоренилось в сердце человека, что солдат, денщик, повар, носильщик тщеславятся собою и хотят иметь поклонников; даже философы желают того же. Те, которые пишут против этого, желают прославиться тем, что хорошо написали; те, которые читают сочинения, желают похвастаться, что они прочитали; и я, написавши это, может быть тоже имею подобное желание; будут пожалуй иметь его и те, которые прочитали его" (Паскаль "Мысли," стр. 52).

Замечательно, что люди способны гордиться всем, не только славою, но и бесславием, не только красотою, но и безобразием, не только добродетелью, но и пороками и наконец, самым смирением, которое по существу своему есть отрицание гордыни и победа над нею. Непреложно отеческое слово: "как ни брось сей трезубец, все он встанет вверх острием" (Иоанн Лествичник).

ЕСТЬ ОСОБЫЙ РОД ЛЮДЕЙ, которые кажутся уже с детства существами не от мира сего. Они слишком светлы и чисты, чтобы долго задерживаться на земле и смешиваться с прахом. Они проходят по ней, как некое видение, едва касаясь ее своими ногами и в раннем возрасте уже отлетают в вечность, оставив по себе "раскаяние," т. е. общее сожаление.

Об них говорит премудрый Соломон, что Бог восхищает их преждевременно из этого мира, дабы злоба не изменила разум их или коварство не прельстило души их, достигиув совершенства в короткое время, они исполнили долгие лета (Прем. Сол. 4:11-13).

"НЕ ЦЕПИ ДЕЛАЮТ РАБА, но сознание, что он раб," говорит Гегель. Если так, то и в цепях можно чувствовать и сознавать себя свободным.

НАМ НЕРЕДКО ПРИХОДИТСЯ ВСТРЕЧАТЬ УМ, сверкающий каким то стальным холодным блеском. Он светит, но не греет, будучи подобен зимнему солнцу. Не удивительно, что он гораздо больше отталкивает, чем привлекает к себе нашу душу, которая ищет в подобных случаях тепла и света вместе.

МНОГО ТРУДОВ ПРЕДНАЗНАЧЕНО КАЖДОМУ ЧЕЛОВЕКУ и тяжело иго сынов Адама со дня исхода их до дня возвращения к матери всех. Мысль об ожидаемом и день смерти производит в них размышления и страх сердца. От сидящего на престоле и до поверженного на земле и во прахе, от носящего порфиру и венец и до одетого в рубище, у всякого досада и ревность и смущение, и беспокойство, и страх смерти, и негодование, и распри, и во время успокоения на ложе ночной сон расстраивает его ум (Сир. 40:4-5).

Таков плачевный жребий всех смертных, живущих на земле, по изображению Сираха. И несмотря на это они судорожной рукою держатся за ускользающую от них нить жизни желая продлить ее хоть на несколько мгновений.

ЛУЧШЕ ВСТРЕТИТЬ ЧЕЛОВЕКУ МЕДВЕДИЦУ, лишенную детей, нежели глупца с его глупостью (Притч. 17:12). Глупец может быть опаснее разъяренной медведицы, очевидно только потому, что мы не можем предвидеть, когда и с какой стороны он нанесет нам удар.

"PARTIR C'EST MOURIR UN PEU", говорят французы (уехать значить умереть отчасти). Мы переживаем это чувство всякий раз, как покидаем родныя места или близких нам людей. Грусть неизбежно обвевает всякую разлуку, особенно, если она должна продлиться на многие годы или навсегда.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что в маленьких странах почти никогда не родятся великие писатели. Последним как бы недостает здесь воздуха и широты горизонта: для воспитания их нужна всеобъемлющая общечеловеческая культурная атмосфера, от которой обыкновенно далеки бывают мелкия народности с их узким национализмом и провинциальною культурой.

СУЩЕСТВО власти есть воля. Властвовать, как показывает самый корень этого слова в разных языках (лат. potestas, француз. puissance, англ. роѵеr, а также немецкое Коnig (король) — значить мочь. Слабая власть (которая в то же время справедливо иногда называется и самой жестокой, ибо она требует после себя множество лиших жертв), легко выпадает из рук ее носителей, и тогда ее подхватывают другие, более крепкие, хотя быть может и менее благородныя руки разного рода временщиков и узурпаторов. Общество охотнее пойдет всегда за фанатиком или решительным авантюристом, чем за великодушным мечтателем, неумеющим претворить слово в дело. Философы, которым Платон хотел вверить управление своим идеальным государством, были бы вероятно очень жалки в этом положении и неминуемо привели бы государственный корабль к крушению. Твердая и в то же время просвещенная, разумная и сознающая свою ответственность власть должна быть предметом желаний для каждой страны, но такое счастье редко выпадает на долю народов и государств.

СУЖДЕНИЕ и осуждение близки (Иов. 36:17). Начавши с одного, мы незаметно впадаем в другое.

МНОГИЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ переживают расцвет своей славы в то время, когда и "гений и счастье еще молодые и девственные несут их вперед как бы на двух легких крыльях," не помрачая чистоты их сердца. Но стоит им осознать свой успех, чтобы звезда их начала склоняться к закату.

ХРИСТИАНСТВО ПРИНЕСЛО С СОБОЮ новый самодовлеющий духовный миропорядок, утверждающийся на собственном основании. Евангельская закваска, обновившая человечество, не должна была смешиваться с "ветхим квасом," т. е. с духом века сего, глубоко входящим в толщу личной и общественной жизни людей и делающимся для них как бы второй природой. Царство Христово с перваго дня своего открытия на земле противопоставило себя миру, как отдельному от него и даже враждебному ему началу жизни; вся наука христианского нравственного совершенства состоит из ряда антиномий, вытекающих из этого противоположения. Надо смириться, чтобы подняться на высоту; быть немощным, чтобы сделаться сильным; обратиться в юрода, т. е. безумного, чтобы овладеть истинной мудростью; отвергнуться всего, чтобы все приобресть, погубить свою жизнь, чтобы обрести ее снова, умереть, чтобы воскреснуть и жить вечно. Здесь явно противополагаются два разных порядка бытия, два взаимно исключающих друг друга принцина жизни, между которыми не только не может быть заключено постояннаго союза, но даже временного перемирия. Один должен упраздниться, чтобы на его развалинах обосновался другой. Попытка перекинуть между ними мост всегда приводила к обмирщению христианства и к принижению его высокого идеала.

ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ГОВОРИТЬ одинаково уверенно на нескольких языках, но своим для него будет только тот из них, на котором он мыслит.

ВЫ КАК БЫ НЕ МЕНЯ ОСТАВИЛИ, А ВАС САМИХ (3: Ездр. 1:27) говорит Господь Своему неверному мятежному сыну Израилю. Отступая от Бога, Который есть для нас Источник света и радости, в Котором сама личность наша получает свое высшее утверждение, мы действительно изменяем сами себе, отрекаемся от собственного блага, убиваем свои лучшия стремления, хороним самые светлые надежды и утрачиваем подлинный смысл и главную опору своей жизни.

НЕ ГОРЕЛО ЛИ В НАС СЕРДЦЕ НАШЕ, когда Ои говорил нам па пути. (Лук. 24:32).

Сердце человека всегда горит, когда с ним бсседует Истина. Кто не испытал этого чувства, тот не зниет подлинного голоса последней.

В ОСНОВЕ ДУШЕВНЫХ БОЛЕЗНЕЙ нередко лежат скрытые гноящияся раны больной совести, требующей нравственного врачевания. Лучшие психиатры, как например Шарко, нередко старались углубляться в эту сокровенную подпочву духовной жизни, когда хотели определить первопричину умственного расстройства человека.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, ЧТО В ДЕТСТВЕ и юности мы хотели бы быть или по крайней мере казаться старше своих лет, а во вторую половину жизни начинаем вздыхать о невозвратно ушедшей молодости. Таким образом мы желали бы соединить преимущество того и другого возраста, дополняющих друт друга по известному французскому изречению: "О, если бы старость (все) могла. О, если бы юность (все) знала."

Бог однако устроил так, чтобы одно поколение нуждалось в другом для более теснаго внутреннего объдинения людей между собою; бодрая, но часто близорукая юность несет на свонх плечах утомленную, но дальновидную старость, указывающую ей верный путь жизни; там, где этот союз между старшими и младшими поколениями разрывается, легко открывается путь к общественной катастрофе.

ИЗВЕСТНАЯ РУССКАЯ ПОСЛОВИЦА, гласящая, что "утро вечера мудренее" взята конечно из сокровищницы многовекового человеческого опыта.

Но она вполне оправдывается и данными психологической науки. Утром после обновления сном нашей нервной системы в нас особенно ярко горит светоч сознания, работа которого не прекращалась однако и во время нашего ночного отдыха, подготовляя решение того или другого волнующего нас вопроса. В утреннюю пору он один становится в центре нашего внимания, незаслоненный другими впечатлениями и на него направляется вся энергия нашего ума. Результатом этого и служит то, что предмет, казавшийся нам смутным и неясным накануне, сразу проясняется при свете дня. Известно много случаев, когда решение тех или других математических задач и даже важныя научныя открытия делались во время сна.

"АНГЛИЯ РАЗСЧИТЫВАЕТ, что каждый исполнпт свой долг," — в этом боевом сигнале, данном Нельсоном, накануне Трафальгарскаго боя, сказался характер английского народа. Если прибавить сюда свойственный ему консерватизм, и т. наз. соmmon sence т. е. здравый смысл, не оставляющий англичан даже в минуты крайняго возбуждения, то станет понятным источник особой жизненности и устойчивости этой нации.

ОДИН КОРОЛЬ просил своего капелана доказать ему истинность христианства в кратчайших словах потому, что он не имел в своем распоряжении достаточно свободного времони. "Евреи, Ваше Величество," был ответ капелана.

С ШУМОМ НЕСУТСЯ ВПЕРЕД только мелководкые потоки. Глубокие же воды текут спокойно. Отражение этого естественного порядка природы мы наблюдаем часто и в психологии людей.

СОДЕРЖАНИЕ ТВОРЧЕСТВА великих писателей исчерпывается часто лишь несколькими оригинальными идеями; остальное в их произведениях есть только раскрытие и обоснование, а иногда и просто повторение этих основных мотивов их творческой мысли. Замкнувшись в определенном круге излюбленных идей, они уже как бы не в состоянии выйти из него; здесь лучше всего сказывается ограниченность человеческой природы, которая не может превзойти сама себя даже в наиболее ярких и блестящих своих проявлениях.

"AIMER C'EST COMPRENDRE", любить значить понять, сказал Виктор Гюго, любовь помогает нам воплощаться в дорогой для нас предмет, чтобы, слившись с ним, мы могли изучать его, так сказать, изнутри, т. е. из самого его существа.

"СЛУШАЙТЕ БЕЗЖАЛОСТНЫЕ и жестокие," говорит Златоует, "вы жестоки не для другах, а для самих себя." "Когда ты питаешь злобу, то питаешь ее к самому себе, а не к другому."

— Разве не таково состояние духов злобы, всегда коснеющих во вражде и ненависти к добру и всех, кто только подражает им, питаясь ядом собственного отравленного злобою сердца. Когда последняя овладевает нашей душою, мы ясно ощущаем демоническую природу этого чувства. Как отравленная игла, оно постепенно вонзается в нашу душу, разжигая ее губительным пламенем. Мы чувствуем, как сгораем в этом огне сами, однако продолжаем бередить свои раны, находя в этом своеобразное духовное сладострастие.

ОДНА СВЕТСКАЯ ДАМА в беседе с Митрополитом Филаретом задала ему следующий искусительный вопрос: "Скажите, Владыко, почему Христос по воскресении Своем явился прежде всего женщине (т. е. Марии Магдалине)?" — Митрополит, по своему обычаю, несколько помолчал и потом ответил: "Надо думать, что Он хотел таким образом скорее распространить весть о Своем воскресении." Содержание ответа не исчерпывает конечно, существа вопроса, но он соответствовал характеру последнего, и искусительница невольно смолкла в смущении, получив должный урок от знаменитого святителя.

ТОТ, КТО ХОЧЕТ справедливо относиться к людям, должен оценивать их не столько по отрицательным, сколько по положительным качествам, т. е. не по тому, чего недостает им, а по тому, что они имеют, хотя бы иногда и в незначительной степени.

ВЕЛИЧАЙШИЕ УМЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА беседуют обыкновенно с нами как равные с равными, тогда как священные писатели Библии стоят всегда на недосягаемой высоте, будучи отделены от нас таким расстоянием, котораго никогда не может перейти естественный разум человека.

ДВА ЧУВСТВА ОВЛАДЕВАЮТ нами на грани каждаго новаго года: с одной стороны сожаление об оторвавшейся части нашей земной жизни, возвратить которую назад мы уже не можем, с другой, — живое ощущение непрерывности времени, когда мы видим, что один год сейчас же непосредственно смыкается с другим, и когда нас невольно поражает величественное дыхание вечности, как бытия бесконечного.

"ЕСЛИ ИСТИНА В НАЧАЛЕ УГНЕТЕНА, то впоследствии признают ее и сами гонители." Не проходит дня, чтобы это исповедание Великого Страдальца за истину Св. Афанасия Великого не находило себе новаго подтверждения. Вся история Церкви есть постоянное торжество гонимой истины. На каждой странице ее написаны бессмертныя слова Зоровавеля: Истина пребывает и остается живой во веки (2 Ездр. 4:38).

ПОД ОДНООБРАЗНУЮ МЕЛОДИЮ няни смыкаютея глаза ребенка. Так монотонный ритм жизни постепенно убаюкивает человека, то он засыпает, стремясь к покою.

ЕСЛИ ПРИНЯТЬ ВО ВНИМАНИЕ, что около трети жизни человек проводит в физическом сне, а большая часть его бодрственнаго состояния изо дня в день проходит автоматически, в привычных почти механических действиях, то сколько же времени он живет на земле вполне сознательной жизнью?

ПОЧЕМУ СОСТОЯНИЕ СОМНЕНИЯ столь тягостно для нас? Потому, что это есть не просто болезнь, а как бы разложение души, раздирающейся на части. Оно убивает нормальную духовную жизнь, погружает нас во мрак и доводит до отчаяния. Человек может вынести самое тяжкое горе, всевозможныя лишения и обиды, но не муку внутреннего раздвоения, — эту междоусобную брань, в которой наш дух борется сам с собою, и подобно скорпиону, вонзает в себя самого свое отравленное жало. Истощенный столь тяжким искушением, которое не только подвижники, но и поэты приписывали влиянию демонических сил, страдалец готов призвать к себе преждевременную смерть, чтобы найти успокоение в ея холодных объятиях. Вопрос "быть или не быть," стоявший во всей своей остроте перед Гамлетом, выростает чаще всего из души, разьеденной ядом сомнения.

НЕКОТОРЫЯ СТИХОТВОРЕНИЯ в прозе Тургенева, вышедшие уже из под его старческого слабеющего пера, являются подлинной исповедью его сердца. Подобно увядающим деревьям осени, они дышат меланхолией и грустью — спутниками угасающей жизни. Тургенев не имел мужества Толстого, чтобы смотреть прямо в лицо надвигающейся смерти. Певец и служитель плоти по преимуществу, он хотел как бы укрытся от ее грозного образа в мечтах о тех свежих благоухающих розах, какими усыпан был путь его прежней беспечной и роскошной жизни.

ЧТО ГЛАВНЫЙ ИСТОЧНИК силы действенности нашей речи заключается прежде всего в силе ея внутренней убежденности; это можно доказать многими примерами. Простые люди нередко плачут, слушая проповедника, которого не понимают, будучи тронуты только искренностью тона его речи и высоким подъемом религиозного чувства. Призывая некогда идти всех на освобождение Гроба Господня, Петр Амиенский потрясал сердца тысяч людей, для которых был совершенко чужд и ненонятен его язык. Очевидно наша речь способна пленять иногда людей непосредственным красноречием чувства будучи в этом случае подобна музыке без слов.

ЗЛО ПО СВОЕЙ СУЩНОСТИ настолько отвратительно для нас, что оно не смеет приблизиться к нам в своем собственном обличии, без всякаго прикрытия. Сатана нередко принимает поэтому образ "ангела светла." Все искушения основаны на подделках, на обмане наших внешних или внутренних чувств. Всякий соблазн стремится к тому, чтобы подменить истину — подкрашенным заблуждением, подлинный свет — блуждающими огнями, порок и страсть представить, если не под видом добродетели, то по крайней мере в ореоле свободы и с привкусом временной сладости греха.

ВСЕ ЛЮДИ ЖИВУТ и питаются надеждой, которая есть "бог грядущих дней" по слову поэта. Она одна часто озаряет мрачные дни нашей жизни. Больной надеется выздороветь, старость — помолодеть и окрепнуть, бедкяк — освободиться от гнетущих тисков нужды. Каждый утомленный странник этого мира говорит себе: "подожди немного — отдохнешь и ты." Горе тому, в чьем сердце погас этот светильник. Отчаяние равносильно духовной смерти. Ад будет ужасен именно своею безнадежностью.

НАША ДУША, рассеянная сменяющимися впечатлениями в течении дня, собирается внутрь себя с наступлением ночи. Поэтому ночные часы считаются наиболее благоприятным временем для молитвы, для сосредоточенной умственной работы и для всякаго духовнаго делания, вообще. К сожалению, однако, ночь способствует не только делам света, но и покрывает своим мрачным покровом дела тьмы, которые, подобно некоторым хищникам и пресмыкающимся, боятся показаться наружу при свете солнца.

ГОРАЗДО ЛЕГЧЕ ВЫСОКОМУ РОСТОМ человеку склониться к маленькому, чем подняться до него последнему. Люди великодушные никогда не забывают этого простого и благороднаго правила в отношении тех, кто ниже их по своему положению.

КАНТ СДЕЛАЛ ВЕРНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ, что у "человека есть не только тоска по родине, но и другая болезнь — тоска по чужбине." Где бы последний ни находился, ему везде тесно и всегда чего то недостает.

"Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли, сказал Чехов устами одного из своих героев. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку... Человеку нужны не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободнаго духа." ("Крыжовников").

Но можно было бы распространить эту мысль еще далее и сказать, что душа наша шире самой вселенной и нигде не находит себе покоя.

ЗАМЕЧАТЕЛЬНО, что человек грустит среди радости, в скорбях мечтает о днях утешения, но когда последнее приходит к нему, он не хочет довольствоваться им и жаждет новых неиспытанных наслаждений. Всегда недовольный настоящим, он умеет ценить счастье только в мечтах или в воспоминаниях о прошлом.

"И сиротливо, сиротливо

Ты странствуешь из века в век

Неусмиренный, горделивый

И бесприютный человек" (Блок).

ХОТЯ ЛУЧШИМ и часто наиболее строгим судьей своих произведений обыкновенно служит сам автор, однако, он не смеет положиться только на собственный приговор и ждет признания от общества. Очевидно и для него нужна своего рода рецепция, т. е. соборное приятие его идей, сообщающее им печать истнности.

— Я СПЛЮ, А СЕРДЦЕ МОЕ БОДРСТВУЕТ (Песнь Песн. 5:2).

Бывает такой тонкий сон когда душа преодолевает косность тела и как бы отделяясь временно от него, приобретает особенную ясность зрения. Митрополит Филарет называл это состояние "соннобдением."

ГРЕХ, ЦАРСТВУЮЩИЙ В МИРЕ, отравляет для нас самые источники радости, примешивая к ней известную горечь. Поэтому радость нередко "умирает еще до своего рождения," как заметил Шекспир.

В РАЮ НЕ БЫЛО никакого средостения между Богом и человеком. Сердце последнего свободно и радостно обращалось к Творцу, как растение к солнцу. Каждое движение, каждое слово, каждая мысль первых людей была хвалебным гимном, обращенным к Престолу Всевышнего. Так душа ребенка, исполненная чистоты и невинности, всегда звучит святой гармонией пред Богом. В детском возрасте не нужно ни поста, ни подвига для того, чтобы возгревать в себе религиозное чувство. Молитва дитяти льется так же непринужденно и естественно, как его просьба, обращенная к отцу и матери, как песнь жаворонка, купающегося в лучах летняго солнца, как благоухание утреннего цветка, фимиамом стремящееся к небесам.

НЕУДОВЛЕТВОРЕННОСТЬ СОБОЮ, толкающая нас вперед и ведущая к совершенству, приносит нам гораздо больше пользы, чем тупое самодовольство, служащее всегда символом духовного застоя. Джон Стюарт Милль выразил это в несколько грубых, но верных по сущестству словах: "Лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньею."

ТЕМ ДЕЯТЕЛЯМ, кто подвергается незаслуженным нападкам и клеветам со стороны завистников и других недоброжелателей, не лишне напомнить в утешение японскую пословицу: "Камни летят в дерево, на котором есть плоды."

ЛЮТЕР, БОРОВШИЙСЯ против единоличного авторитета папы, не высоко чтил и общеетвенную стихию, называя ее "господин omnes, не имеющий разума."

"ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРЕСТУПЛЕНИЕ, это — ошибка," сказал однажды Талейран, которого францусская революция превратила из епископа в светского дипломата. Здесь, конечно, отразился до известной степени аморальный образ мыслей этого человека, для которого было хорошо все, что ведет к данной цели. Однако, если принять во внимание, что он имел в виду людей высокого общественного положения, ошибки которых являются историческим и часто неискупимым грехом пред целым народом, а иногда и пред всем миром, то, быть может в его крылатом выражении следует признать известную долю истины.

К ДРЕВУ ПОЗНАНИЯ добра и зла нельзя прикасатася безнаказанно. От запрещенного плода всегда остается горький привкус, от котораго мы не можем освободиться часто на всю последующую жизнь. Глаза наши после этого действительно открываются, но только для того, чтобы увидеть свою духовную наготу и сознать свое падение.

ПРИТЧА (parimia), в буквальном переводе с греческого значит "придорожная." В древности на перекрестках дорог нередко писались подобные поучительные изречения в назидание проходящим. Надо пожалеть, что этот добрый обычай утрачен в настоящее время вместе со многим другим, что завещала нам мудрая патриархальная старина. Современная кричащая реклама идет тем же путем психического внушения, но, конечно, стремится совсем к иным целям.

МНОГИЕ СМЕЮТСЯ, когда им напоминают так называемыя "прописные истины," но последние от того и стали таковыми, что они должны служить вечным уроком для человечества во всех его возрастах.

"В ЭТОМ УДИВИТЕЛЬНОЕ СВОЙСТВО всякого истинного таланта," говорит Толстой в своем замечательном предисловии к сочинениям Мопассана, "если он только под влиянием ложной теории не насилует себя, что талант учит обладателя его, ведет его вперед, по пути нравственного развития, заставляет его любить то, что достойно любви и ненавидеть то, что достойно ненависти... Носитель таланта — человек — можеть ошибаться, но талант, если ему только будет дан ход, откроет, обнажит предмет и заставит полюбить его, если он достоин любви и возненавидеть его, если он достоин ненависти." Истина этих слов не была бы для нас столь очевидной, если бы Толстой не подтвердил ее собственным примером. Данный ему свыше талант был лучшим его руководителем в его творческой работе и всегда выводил его на истинный нуть, открывая ему подлинную художественную или жизненную правду, если только он сам "давал ход" своему таланту. К сожалению, ослепленный ложными, предвзятыми идеями, Толстой нередко насиловал свое дарование, и тогда его мысль сбивалась с правильной дороги и заводила его в тупик, из котораго он не мог выбраться при всех усилиях своего недюжинного ума,

ТО, ЧТО НЕПОСРЕДСТВЕННО выливается из под пера писателя, под влиянием внутреннего порыва, или сильного внешнего впечатления, невольно захватывает нас своею силою и жизненностью. Мысль, прошедшая сквозь горнило разсудка, теряет аромат свежести и теплоты, делаясь более сухой и отвлеченной. Однако, мы не всегда должны доверять первому внушению мысли и чувства и мудрое правило "семь раз отмерь, один раз отрежь" — предпочесть в этом случае принципу Пилата "еже писах — писах."

КОГДА НА НАШИХ ГЛАЗАХ превозносят ум, независимо от нравственных достоинств человека, нам невольно припоминаются слова Библии: "Змий же был мудрейший из всех зверей земных."

НИКТО НЕ МОЖЕТ ПРЕВЗОЙТИ в проницательности падшего Денницу, котораго некоторые святые отцы не напрасно называли иногда семитысячелетним старцем, и однако, едва-ли кто захочет позавидовать его лаврам.

ИССЛЕДАВАТЬ И ИСПЫТЫВАТЬ мудростью все, что делается под небом — есть тяжкое занятие, которое дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем (Екл. 1:13). Таков удел всех, кто ищет познания истины. Они идут путем напряженного духовного подвига. Великая мысль вынашивается в душе человека, как ребенок во утробе матери, и родится часто с таким же страданием, но зато после нее виновник не помнит скорби за радостию, что сказал новое слово миру.

ЧТО ТАКОЕ ИСТИНА И ПРАВДА? Слово истина происходит от истое и означает согласие вещи с самой собою, с ея первообразом или ее идеей. Правда же — понятие нравственного порядка. Оно указывает на нашу обязанность справедливо, т. е. с должным уважением относиться к истине, и следовать за последней. Можно знать истину и в то же время содержать ее в неправде, т. е. не покоряться ей, в чем обвинял римлян язычников Апостол Павел. Что касается красоты, то она есть сияние той и другой.

ВИДЕТЬ, КАК ЧЕЛОВЕК, отмеченный особенною печатью Провидения, ниспадает с указанной ему высоты, переживает самого себя, свое величие и славу, как высыхает в нем родник воды живой, которою он питал и оживлял многих, как меркнет его творческий светильник и жреческое служение обращается в привычную профессию составляет поистине трагическое зрелище, которое с такою художественной силою изобразил Гоголь в его "Портрете."

"Жизнь его (художника) коснулась тех лет, когда все, дышащее порывом, сжимается в человеке, когда могущественный смычек слабее доходит до души и не обвиваетея пронзительными звуками около сердца, когда прикосновение красоты не превращает девственных сил в огонь и пламень, но вее отгоревшия чувства становятся доступны звуку золота." Конечно, столь печальный жребий постигает не одних только служителей искусства, но и всех, кто призван быть солью земли и светом мира, если они угашают в себе дух.

КТО НАБЛЮДАЛ ЖИЗНЬ ДЕТЕЙ, тот знает, что в этом возрасте осуществляется полное равенство между людьми. Наследник царскаго престола играет с сыном последнего из придворных слуг, не требуя для себя никаких преимуществ, и считает своего товарища вполне равноправным с собою. В школах также царит нередко непринужденное равенство и братство между учащимися, хотя бы они принадлежали к разным общественным классам. Конкуренция и борьба между людьми начинается лишь с тех пор, как они вступают на путь практического жизненного соревнования, для того, чтобы оспаривать друг у друга победные лавры в погоне за земными благами. Не значит ли это, что на заре истории человечества, в пору его золотого детства, не было социальнаго неравенства, и что деление по классам началось с тех пор, когда люди вышли из этой счастливой поры и вступили в борьбу за существование. Грех — родоначальник всех зол в мире — впервые создал богатого и бедного, раба и господина. Он доныне лежит в основе ненормальностей общественного порядка, тяжелых и мучительных для всех, но не устранимых до конца, пока сущетвует самый его первоисточник; т. е. зло, пришедшее в мир вместе с падением человека.

СПРАВЕДЛИВО ГОВОРИТ один историк красноречия, каким бы талантом ни обладал оратор, его речь без запаса соответствующего материала всегда будет подобна фонтану, ненаполненному водой, последний не даст ничего, кроме шипящих звуков, порожденных движением воздуха. Искусственный насос не только бессилен прикрыть бедность содержания речи, но скорее еще более оттеняет внутреннюю слабость и пустоту последней.

СКОРБЬ ПО СВОЕЙ ПРИИРОДЕ глубже радости: она очищает наше духовное зрение и помогает последнему проникать в тайны бытия. Счастье, напротив, легко делает человека надменным и легкомысленным, способным скользить только по поверхности вещей. Потому поэт и говорит: "Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать."

ЧИТАЯ "ГАМЛЕТА" МНОГИЕ, быть может, изумлялись той сцене, где изображен могильщик, роющий могилу и беспечно поющий песни. Между тем это самый обычный результат профессиональной привычки.

"Привычка свыше нам дана,

Но она же способна превратить человека в равнодушнаго автомата, убивая в нем всякую чувствительность, а иногда живую душу вообще.

ПРАЗДНАЯ ПУСТОТА ЖИЗНИ никогда не проходит безнаказанно для нашего внутреннего духовного мира. Она не только превращает последний в бесплодную пустыню, но и наносит ему более существенный вред, открывая легкий доступ внутрь его праздным суетным мыслям и разнаго рода порокам. "Если бы наша душа, рассуждает один знаменитый проповедник, была подобно бесчувственному инструменту, который остается спокойным, когда на нем прекращают игру, то ее можно было бы без вреда оставлять везде и всюду, но она скорее похожа на поле, которое оставаясь невозделанным, покрывается худыми сорными травами."

НЕКОТОРЫЕ ПИСАТЕЛИ, которыми мы увлекались в юности, перестают нас удовлетворять в более поздние годы. Это значит, что мы переросли их вместе с возрастом; зато до других мы только постепенно доростаем духовно и делаемся способны вместить их глубокие думы и настроения; непонятные нам в молодости, они открываются нашей душе во всей своей силе и значении только при свете более углубленного сознания зрелых лет.

ДИОГЕН, КАК ИЗВЕСТНО, среди дня с фонарем в руке искал человека на земле. А вот, что говорит о себе другой, более древний и несомненно более глубокий, чем он мудрец: Еще душа моя искала и не находила вот чего: "мужчину одного из тысячи я нашел, а женщины между всеми ими я не нашел. Только это я нашел: что Бог создал человека правым, а люди пустились в многие помыслы." (Екл. 7:28-29).

ГИПНОЗ ЧУЖОЙ МЫСЛИ так властвует часто над нами, что обязывает нас по временам избегать блиского общения с известного рода людьми, чуждыми нам по своим убеждениям, если мы хотим отстоять чистоту и самобытность собственного мировоззрения.

СЛОВА "ЧЕЛОВЕК" И "СМЕРТНЫЙ" давно уже сделались синонимами: смерть стала одною из существенных принадлежностей человеческой природы и есть для нас нечто не менее реальное, чем жизнь. Последняя неизбежно ведет его к постепенному увяданию, пока дух не оставит тела, которое потом распадется на части. Здесь вполне оправдывается парадоксальное, повидимому, изречение одного английского писателя: "mortality only is immortal and the low of change is the only constant law" т. е, только смертность бессмертна и только закон изменений есть постоянный закон.

Уже из утробы матери ребенок выходит с болезненным криком, как бы вырываясь из могилы. Но та же смерть, от которой он бежит, вырываясь на свет Божий, стережет его уже на пороге земного бытия. Это слабое существо, в котором едва теплится светильник жизни, с первого же дня должно вести борьбу за свое существование, которому угрожает тысяча опасностей.

Каждый человек всю жизнь ходит, как преступник, осужденный еще до рождения на казнь, ежеминутно ожидая исполнения последней. И однако мы никогда не можем свыкнуться с мыслью о смерти, от которой отвращается все наше существо. "Мы знаем, что должны умереть, но не верим в это" — как выразился один философ; — почти ежедневно провожая в другой мир своих знакомых или близких, мы продолжаем думать, что сами не подлежим этому закону и не пойдем в путь всей земли. И когда смерть приходит однако к нам, лицом к лицу, мы хотели бы отмахнуться от нея, как от ужаснаго призрака, пока она не наложит на нас свою неотвратимую холодную руку... Никто не сомневается, что смерть есть величайшее бедствие для всего живого. Неумолимая и беспощадная, она приходит к человеку во всякий возраст его жизни, разрушает гармонию последней, разрывает самыя дорогие и нежные привязанности, уничтожает наши лучшие земные планы и надежды и холодным мраком могилы покрывает минутную улыбку жизни. Это она внесла закон тления, под тяжестью которого стонет вся тварь, ожидая своего обновления. Но в этом величайшем зле скрывается величайшее благо для падшего человека. Смерть необходима в общей экономии вселенной после того, как в нее вторгся грех, принесший с собой этот страшный оброк. Она является благодетельной для мира прежде всего потому, что пресекает зло, имеющее стремление, как и добро, укреняться и развиваться в бесконечность. Если бы преступления злодеев не прекращались от рокового удара ее руки, они каждый день преуспевали бы на горшее и становились бы ужасом не только для других, но и для самих себя, достигая бесовского ожесточения. Жизнь на земле была бы тогда невыносимой и превращалась в ад. Особенно тяжел был бы тогда жребий людей добродетельных и праведных, вынужденных бесконечно долгое время томиться в чуждом им развращенном обществе, как некогда Лот среди жителей Содома. Смерть дает им успокоение от трудов и искушений и навсегда закрепляет за ними запас приобретенного на земле добра. С другой стороны она снимает тяготу жизни с одряхлевших от времени и истощенных болезнями людей, которые без нее страшными призраками ходили бы по земле, превращая ее в большую богадельню и служа бременем для более молодых поколений.

О смерть! говорит Сирах, отраден твой приговор для человека нуждающегося и изнемогающего в силах, для престарелого и обремененного заботами обо всем, не ишеющего надежды и потерявшего терпение (Сир. 41:8-4). Закон смерти устраняет или предупреждает все эти ненормальности мировой жизни, восстанавлпвая в ней должное равновесие. Смерть является не толко тайной, но поистине и тайнством для нас. В ней открывается нечто священное, если мы смотрим на нее, как на великое жертвоприношение за грех. Это огонь, очищающий землю, оскверненную преступлениями человека. По своей премудрости Творец после грехопадения первых людей всех заключил под смерть, чгобы всем даровать сугубую жизнь, согласно сказанному: Если зерно пшеничное, падши в землю не умрет — то останется одно, а если умрет, то пренесет много плода (Иоан. 12:24). Из тленного семени расцветет некогда нетленная жизнь еще более полная и блаженная, чем какая была до грехопадения.

МЫ ОДИНАКОВО не имеем мужества сказать правду в лицо самим себе, как и другим, и предпочитаем в обоих случаях ложь, лесть и лицемерие. Два последних качества рождаются из первого и являются только его разновидностъю. Человек способен лицемерить пред собетвенной совестью так же, как и пред лучшими своими друзьями. Толстой говорит, что лесть часто требуется даже в дружбе, как подмазка для колес.

НИЦШЕ НАВСЕГДА убил утопию социализма одним из своих молниеносных афоризмов: "Равным — равное, неравным — неравное." Впрочем это не более, чем перифраз слов III кнги Ездры (7:25). Пустым — пустое, а полным — полное. Аристотель со своей стороны находил, что "нет большей несправедливости, чем равное обращение с неравными." Уравнительный принцип одинаково противоречит и закону природы, у которой нет нигде полного равенства, и требованиям нравственной правды и справедливости, стремящихся воздать каждому по его дарованиям и заслугам. Один простой, но наделенный ясным здравым смыслом человек, услыхав о стремлении социалистов разделить все земныя блага поровну между людьми, с недоумением спросил "Как же можно этого достигнуть? Ведь тогда надо разделить прежде всего ум." Незатуманенная предвзятыми теориями мысль простеца без труда проникла то, что утаевается часто от премудрых и разумных. Источник каждого капитала есть прежде всего труд, а производительность последнего обусловлена степенью теоретических практических способностей человека, т. е. его умом, предприимчивостию и настойчивостью характера. Мы всегда должны иметь перед глазами притчу о талантах и помнить вечный закон жизни, по которому имущему дается и приумножится, а у неимущего отнимется и то, что имеет (Мф. 25:29)).

КИЕВСКИЙ ПЕРИОД нашей истории такь жс относится к Московскому, как детство и отрочество к зрелому возрасту. Киев — это полусознательная эпоха нашей национальной жизни, уходящая часто в легенду и былину. Москва это живой и вполне сознательный период нашего государственного и общественного строительства — это мужество нашего народнаго гения.

КОГДА ЧЕЛОВЕК ХОЧЕТ во что бы то ни стало создать что нибудь великое и заранее венчает себя лавровым венком, он редко творит что-нибудь выше посредственности, а иногда и прямо напоминает гору, родившую мышь. Подлинно великое дело совершается в простоте духа и смирении сердца, приближающих их виновника к детскому состоянию.

"ЗНАЮ, ЧТО ВЕТОШЬ, а все-таки горжусь" так писал Преосвященный Феофан, знаменитый подвижник и богослов, определяя свое душевное состояние после того, как он получил в награду один высокий орден. Вот лучший ответ тем, кто утверждает, что сознать зло, как зло — значить уже победить его. Нет, ветхий человек живет в нас вопреки нашему разуму и воле и преодолевается только силою благодати, делающею нас новою тварью.

МЫ ВСЕ ХОТЕЛИ БЫ наслаждаться безмятежным счастьем, считая только это состояние благом для себя, и ропщем, когда нас посещают дни тревог и скорбей. А между тем, по выражению одного святого отца, "Бог Своею мудростью посылает нам несчастье для нашего же счастья." В счастьи, говорит Златоуст, человек должен почитать себя должником Божиим, а в несчастьи, когда он переносит его без роптания, с благоговением и молитвой, он имеет своим должником Бога.

Ожесточенное человеческое сердце можно размягчить только огнем горячей веры, теплотою любви, жаром вдохновения или пламенем негодующего обличения, если только последнее не соединено с чувством ненависти и озлобления.

ТРАГЕДИЯ НЕВЕРУЮЩИХ состоит в том, что человек никогда не может убедить себя до конца, что он только животное. Против этого восстает его собственная духовная природа. Последняя говорит ему, что отвергать Бога значит "подвергать сомнению, по выражению одного писателя, не достоинство Бога, а достоинство самого человека," которое утверждается толко на идее Божества. Сгибаясь под бременем мнимой свободы своего разума, религиозный отрицатель невольно ищет потом снова сладкого плена веры. "Утомленный рационалист, воскликнул некогда один из них (Тьери), я чувствую потребность в непогрешимом авторитете; мне для моего измученного духа нужен покой." "Боже, — отвечает ему Августин из глубины веков, — Ты создал нас для Себя и душа наша и мятущееся сердце дотоле томится, не находя себе покоя, пока не успокоится в Тебе."

ЧТОБЫ НЕ ВПАСТЬ в уныние при виде повсеместного оскудения религиозного одушевления, надо оживлять в себе веру в постоянно возрождающуюся силу христианства, — в эту победу, победившую и доныне побеждающую мир. "Вера, Христова сила непобедимая, сказал некто, как ртуть термометра, сила эта то повышается, то понижается, но не уменьшается." Подобную мысль выразил и наш поэт, когда написал следующие проникновенные стихи:

"О дети слабаго скептического века,

Иль вам не говорит мощный образ Тот,

О назначении великом человека

И волю спящую на подвиг не зовет.

О нет, не верю я. Не вовсе заглушили

В нас голос истины корысть и суета,

Еще настанет день... вдохнет и жизнь и силу

В наш обветшалый мир учение Христа."

(А. Плещеев).

"Явись к нам снова" —

восклицает или лучше сказать молится другой поэт,

"Господь, в наш бедный мир,

Где горе и разлад.

Да прозвучит еще Божественное слово

И к жизни воззовет Твоих отпадших чад."

НЕКОГДА, ЕЩЕ НА ЗАРЕ христианства, Тертуллиан мог с дерзновением сказать язычникам: "Вчерашние мы, а все уже ваше наполнили: города, острова, замки, народное собрание, самые лагери, трибуны, дворец Императора, сенат, форум... Только храмы оставили мы вам." Увы, теперь, когда прошло две тысячи лет после торжества христианства, его снова начинают вытеснять с форумов, из сенатов, дворцов и других общественных и государственных учреждений. Семья это единственная общественная ячейка, где заветы Христа сохраняют еще свою силу. Там, где мы видим более широкие общественные соединения, свет Евангелия уже значительно тускнеет. Современные государства все более и более секуляризуются, возвращаясь к своему языческому первообразу, а в международных отношениях считается уже просто наивным и даже смешным руководиться высокими нравственными началами истины, правды и любви. Главным определяющим их принцииом является национальная гордость и соображения государственной выгоды. Последний мотив получил особенно широкое распространение вь настоящее время. Никогда еще золотой кумир не царил так откровенно над миром, как в нынешнее время. Если всегда, по свидетельству Шекспира, "золото было способно сделать чернейшее — белейшим, все гнусное — прекрасным, всякий грех правдивым, все низкое высоким," и если по слову нашего поэта, ему "порабощаются" одинаково и "свободный гений и окровавленное злодейство," то теперь оно подлинно бсззраздельно владеет умом и сердцем людей. Оно колеблет и низвергает престолы сильных, возводя к власти людей ничтожных, вызывает внешние осложнения и войны и зажигает внутреннюю междоусобную брань, разрешающуюся кровавыми революциями. Нет такой ценности, которая не продавалась бы ныне на мировом рынке, где торгуют всем и прежде всего честью и совестью. Современные политические кризисы и финансовыя катастрофы, порожденныя прежде всего падением человечееких нравов, казалось должны бы служить лучшим предупреждением для человечества, явно устремляющагося в бездну. "Богь использовал — говорит епископ Николай Охридский — современное средство, ударив по современным людям; ударил по банкам, по биржам, по финансам, по валюте. Опрокинул столы менял по целому свету, как некогда в Иерусалимском храме." Однако, человечество не хочет остановиться на своем роковом пути и продолжает справлять пир во время чумы.

СИЛЬНОЕ ЧЕСТОЛЮБИЕ только потому склонно заглушать иногда самолюбие человека, что первая страсть является только расширением и углублением второй; меньшее здесь приносится в жертву большему.

НУЖНА ПОСТОЯННАЯ внутренняя самособранность, чтобы овладеть своими мыслями, чувствами, движениями. Как только человек в ы х о д и т из себя, и начинает действовать, как говорят, в н е с е б я, он уже теряет власть над самим собою.

КОГДА МЫ ХОДИМ с высоко поднятой головой и не хотим склонить своей гордой выи сами, Господь по любви к нам смиряет нас рукою крепкою и мьшцею высокою.

ЧТОБ УМ КАЗАЛСЯ БЛЕСТЯЩИМ, острие его всегда должио быть отравлено ядом скепсиса или язвительного критицизма. Этого требует испорченный вкус современного общества. Положительные спокойные умы, как бы ни велики были их достоинства, всегда кажутся людям чем то тусклым, пряным и неподвижным. А между тем, только через них творится вся духовносозндательная культура на земле.

ЕСЛИ ВЫ ВИДИТЕ перед собою человека, лицо котораго озарено чистой радостью, не угашайте в нем этого светильника. Радость — эта небесная гостья, — есть праздник жизни, который слишком редко посещает нас на земле. Дайте свободу этим живительным лучам солнца: они очищают, просветляют души людей, теснее соединяют их между собою. Пусть страдалец хоть на мгновение почиет от трудов своих: завтра свет уже померкнет над его головой, и он снова проснется для печали и слез. Монотонно долго тянутся дни скорби, мгновенно, как на крыльях, проносятся минуты наслаждения. "Нет это слишком хорошо, чтобы могло продолжаться долго," — говорим мы себе в подобные моменты, не доверяя собственному счастью. Последнее покидает нас быстро обыкновенно потому, что мы становимся его недостойными, ибо блаженство есть достояние только чистых и смиренных душ и сердец.

МНОГИЕ ВЫДАЮЩИЕСЯ ПРАВИТЕЛИ обязаны своей славой искусству выбирать себе достойных сотрудников: "поставив каждаго на верное место, они могли извлечь из них по выражению Фридриха Великого, двойную пользу." Это обстоятельство не умаляет, однако, их собственного значения в истории. Уметь почувствовать и выделить одаренных людей, указав должное применение для их способностей, — есть особый талант властп. Кроме того, заслуга последней состоит в том, что она умеет объединить деятельность своих помощников одной идеей и направить их к одной цели.

ПСИХОЛОГИЯ МАСС до сих пор таит в себе много загадочного. Почему самые просвещенные и нравственные люда, собираясь вместе, часто утрачивают свое лицо и превращаются в беспорядочную толпу, стоящую гораздо ниже каждаго из них в отдельности? Каким образом в сумме оказывается духовных ценностей меньше, чем сколько дано их в слагаемых? Почему народ, подобно океану, остается неподвижным в то время, когда его верхние слои вздымаются бурными общественными волнами, или как бессловесное стадо, покорно идет за своими вождями, часто далеко не лучшими из людей, а только наиболее смелыми и даже наглыми из них? Почему духовная зараза так легко передается от одного к другому во всяком скоплении людей, как гниль среди скученных плодов, и почему вообще зло внутри человеческого общества бывает активнее добра? Почему коллективный ум и совесть бывают так неустойчивы и так легко поддаются ослеплению, склоняясь то в одну, то в другую сторону, куда зовут их демагогические призывы? Все эти вопросы давно стоят неразгаданными пред человечеством, не взирая на все усилия психологов и социологов разрешить их.

"НЕСПРАВЕДЛИВО ПОДАВАТЬ ПРИМЕР наказанием маленких людей, которые подобны деревьям, неотбрасывающим от себя тени" писал Ришелье Людовику XIII, находившемуся под его неограниченным влиянием в течение всего своего царствования. И этот всемогущий министр не боялся сокрушать высокие дубы, отбрасывающие огь себя большие тени. Он не пощадил даже мать Короля Марию Медичи, которая, благодаря ему, умерла в изгнании, в большой бедности.

НЕ МЕРОЮ ДАЕТ БОГ ДУХА. Когда Его дыхание касается нашего сердца, тогда раздвигаются грани нашей природы, открываются какие то тайные родники познания, и пред нашим взором развертываются бесконечные горизонты. Наша мысль и наше сердце сразу как бы обнимают вселенную, и человеческое в нас срастворяется с Божественным. Только в эти минуты мы ощущаем всю полноту и красоту бытия, только тогда мы подлинно живем, а не прозябаем. Но не для всех безопасны такие полеты. Как у воздухоплавателя, поднявшегося в стратосферу, у человека в это время легко может закружиться голава, что так легко может повлечь его к падению. Спасая нас от самих себя, Бог не оставляет смертных надолго на такой высоте. Он отнимает у них вознесшие их крылья, и мы с неба снова опускаемся на землю. Подобно реке, вышедшей из берегов, наша душевная жизнь опять входит в свое обычное русло. Вчерашний бог — человек снова становится червем и, как узник, попрежнему, бьется об стены своей тюрьмы, ища снова света и свободы. Даже святые испытывали иногда такое оскудение и томление духа, дабы они лучше могли оценить посещение благодати.

РАЗВЯЗНОЕ СЛОВО рождается обыкновенно оть разнузданной мысли и неуправленного чувства. Поэтому оно также способно отталкивать нас, как человек, не знающий дисциплины приличия.

В КРАСОТЕ нас привлекает собственно форма, т. е. нечто идеальное и духовное, что находит соответствующее отражение в нашей душе. Поэтому она сохраняет свое обаяние только на известном расстоянии. Как только мы приближаемся к ней и пытаемся осязать ее чудное видение исчезает, и человек не видит пред собою ничего, кроме грубой материи.

С ТЕХ ПОР, как существует мир, есть люди правого и левого направления. Между тем и другим мировоззрением заметен определенный водораздел, за пределами которого начинается между ними принципиальная борьба. В увлечении последней оба лагеря склонны доходить до крайностей и даже правые партии становятся опасными с тех пор, когда они, в пылу борьбы, заходят правее здравого смысла.

ТОЛЬКО В ЮНОСТИ жизнь предстает пред нами со светлым улыбающимся лицом. Впоследствии ее образ становится более сосредоточенным, и лишь изредка ее суровый лик озаряетея улыбкой.

ЧЕЛОВЕК, ПРИВЫКШИЙ плыть по течению, без веякой затраты усилий, движется вперод, пока его ладья не натолкнется на подводные камни. Усыпленный своей беспечноетью, он не чувствует в себе тогда ни сил, ни навыка к сопротивлению, и поэтому легко терпит крушение.

НЕКОТОРЫЯ ДУХОВНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ бывают так глубоки, что как бы выходять из пределов земного порядка, являясь отзвуком иного, высшего мироощущения, которое в это время раскрывается пред нами.

ЖИЗНЬ ЕСТЬ ВЕЛИКАЯ ШКОЛА, продолжающаяся тысячелетия. Каждый день обогащает нас новыми уроками согласно написанному: день дню отрыгает глаголг и нощь нощи возвещает ведение. Особенность этой практической науки состоит в том, что она вся построена на опыте, а опытный метод, как это признает современная наука, есть наиболее верный путь в исследованию истины.

УСПЕХ И СЧАСТЬЕ всегда внушают некоторый суеверный страх людям. Они легко склоняются пред теми, чья звезда стремительно поднимается вверх. Когда жс последняя, достигши уже своего зенита, начинает склоняться к закату, ослепленные еще ее блеском люди не замечают этого явления, и избранник судьбы может еще долго жить за счет своего старого капитала. Его почитатели не хотят замечать его упадка только потому, что боятся разрушить собственное очарование.

"ЕСЛИ МЫ, ЛЮДИ, тем отличаемся от животных, что можем говорить, то сколь великой хвалы достоин тот, кто именно в том превосходит других людей, в чем люди превосходят животных." Такую похвалу слову воздает один римский оратор, который очевидно сам сознавал свое превосходство в этом отношении пред другими людьми.

СУЩНОСТЬ ИСКУССТВА становится понятнее для нас тогда, когда отвлеченное понятие о нем переводится на конкретный язык. Что такое архитектура? Это, по художественному выражению Шеллинга, "музыка застывшая в пространстве." "Живопись по выражению другого авторитета в этой области есть немая поэзия, а поэзия — говорящая живопись.

"МЕНЬШЕ ВСЕГО БОЯТСЯ СМЕРТИ — сказал Кант — те, жизнь коих наиболее драгоценна." История дает много фактов, подтверждающих наблюдение великаго философа.

ЛЮДИ, ИСКУШЕННЫЕ в военном искусстве, иногда говорят: "кто хочет обойти на поле брани своего противника, тот сам рискует быть обойденным." Это предостережение следует помнить не только на войне. Оно находит постоянное свое оправдание в обыденной практической жизни, поскольку последняя есть постоянная борьба, соединенная с разного рода обходными движениями одних в отношении других. Как часто мы видим, что Господь уловляет мудрецов их же лукавством и совет хитрых становится тщетным (Иов. 5:13).

НЕЛЬЗЯ ЗЛОУПОТРЕБЛЯТЬ НИЧЕМ, даже стремлением к умножению знаний, дабы избежать уметвенного перепроизводства, истощающего духовную энергию человека. "Знание может быть сравнено с пищею, которую употреблять должно умеренно" говорит Мильтон. "Точно также, как излишек пищи вредит здоровью, так излишек знаний обременяет человеческий ум и превращает таким образом мудрость в безумие."

РАЗ ПЕРЕЖИТОЕ впечатление не исчезает бесследно из нашей души. Это одно из счастливых и вместе несчастных преимуществ человеческого духа; благодаря ему, мы можем пережить исчезнувшие дорогие для нас светлые и приятные дни еще раз в своих воспоминаниях, но оно же невольно воскрешает в нашей памяти давно пережитую боль и огорчение. Иногда мы хотели бы скорее забвения прошлаго, а в другое время готовы повторять слова поэта:

"Исчезло все теперь; но ты осталось мне,

Утеха страждущих, спасенье в тишине

— О милое души святое воспоминание" (Лермонтов).

В ЖИЗНИ ВСЕГДА необходим исповеднический подвиг, требующий деятельной и неутомимой борьбы со злом и мужественной защиты истины. Безмолствовать при виде оскорбления той или другой нашей святыни — значит уже изменить ей и соучаствовать в этом преступлении. "Ты не участвовал в дерзости виновных", спрашивает Златоуст. "Хвалю это и одобряю, но ты не воспрепятствовал тому, что случилось, и это достойно осуждения. Такие же слова ты услышишь и от Бога, если будешь молчать в то время, когда против Него раздаются хулы и поношения."

ВСЕ ПРЕДРАССУДКИ держатся на силе привычкп и так как привычка есть вторая природа человека, то даже самые просвещенные и сознательные из людей бывают не чужды этого недостатка, унижающего часто их достоинство.

ДЛЯ ИСТИННОГО ЦЕЛОМУДРИЯ слово есть уже некоторос обнажение души. Поэтому скромность предпочитает хранить молчание боясь, чтобы через самый звук нашего голоса, как через открытую изнутри дверь, недобрый глаз не проник за внутреннюю завесу нашего сердца. "Пусть твои уста — внушает поэтому св. Григорий Богослов христианской деве — будут подобны закрытой чашечке цветка и слово твое пусть будет предметом желаний."

ДРУЖБА, где бы и в какой бы форме она ни проявлялась всегда основана на каком то незримом сродстве душ. В разнообразии, окружающих нас людей душа сама отыскивает внутренним чутьем созвучное ей сердце и соединяется с ним нежными таинственными узами. Дружба, как и любовь не знает преград, образуемых разностью происхождения или общественного положения и может сблизить пастуха с царскнм сыном, как соединила некогда Давида с Ионафаном; она всегда носит чистый платонический характер и в этом отношении превосходит любовь, которой не всегда удается устоять на такой чисто духовной высоте. По своему внутреннему существу она, впрочем тесно соприкасается с последней и иногда может сливаться с ней. Истинный друг для нас нередко дороже и надежнее, чем родственники, с которыми мы связаны только узами плоти и крови. Когда мы хотим подчеркнуть особенную близость с последними, мы обыкновенно говорим: "он мне не только отец или брат, но и друг."

"Верному другу" подлинно "нет цены: кто нашел его нашел сокровище." Дружба расцветает особенно в юности, когда наша душа, как бы расширяется, ища везде симпатии и откликов. Это чувство можно назвать священным, ибо оно внедрено в наше сердце рукою Творца, даже Христос Спаситель, возлюбивший мир, имел Своих избранных друзей на земле в лице св. Иоанна Богослова, Праведнаго Лазари и его сестер. Разрыв дружеских отношений, производимый разлукой, или смертью одного из друзей, всегда причиняет нам боль; справедливо говорят, что в каждом из своих друзей мы теряем как бы часть самого себя. Сам Богочеловек невольно заплатил дань этому последнему чувству и Своими слезами над гробом умершего Лазаря навсегда освятил благородное и нежное чувство человеческой дружбы.

СРЕБРОЛЮБЕЦ ВСЕ, даже чисто духовные ценности, привык взвешивать на золото; у него нет другой категории мышления; если "собственность" — как выразился Папа Лев 13 в своей знаменитой булле Rerum navarum — "есть продолжение личности", то у такого человека личность является как бы продожением его собственности, что налагает на всю его душу глубоко материалистический отпечаток.

ПОНЯТЬ ВО ВРЕМЯ свого ошибку, и отказаться оть нее есть признак светлого ума и благородного сердца. Упорство в своих заблуждениях, напротив, свойственно умственной ограниченности или испорченному характеру. Когда Бисмарка упрекнули однажды в Рейстаге, что он изменил своему прежнему мнению, знаменитый канцлер со свойственной ему прямотою ответил: "Только глупцы не изменяют своих мнений, когда есть к тому основание." Францусское остроумие давно уже создало пословицу, смысл которой состоит в том, что глупцы хотят сравняться с Богом, Который Один не изменяет Своих мнений.

КОГДА ГОСПОДЬ увидел первозданный мир таким, каким он должен быть, по Его предвечному замыслу, то нашел его добрым зело, т. е. истинно прекрасным. Грех расстроил эту чудную гармонию, и красота померкла в прежнем космосе. Неправда и зло, порожденные грехом, никогда не могут быть красивыми; они не способны внушить нам ничего кроме отвращения.

"Нет ничего прекрасного, как только истинное" — справедливо говорят французы. Надо иметь растроенное воображение и извращенное эстетическое чувство, чтобы видеть какую либо красоту в отце лжи и первоисточнике зла — диаволе, которого под видом Демона-Люцифера или Мефистофеля пытались неоднократно опоэтизировать жрецы прекрасного — поэты и артисты.

НАМ ДАНО ИНОГДА предвосхищать особым внутренним чутьем наступление солнечнаго счастливого дня жизни, который посылает как бы свои лучи вперед. С другой стороны, при помощи того же, неведомого нам подсознательного органа, мы слышим по временам тяжелый звук шагов преследующей нас горестной судьбы, уже издали набрасывающей на нас свою мрачную тень: то и другое ощущение мы называем обыкновенно предчувствием.

ТЕМПЕРАМЕНТЫ У ЛЮДЕЙ различны до противоположности: одни ищут мира и спокойствия, боясь малейших разногласий и недоразумений с окружающими; другие, напротив, жаждут борьбы, составляющей основную стихию их жизни. Если у них нет действительного противника, они создают его в воображении и в стремлении ниспроворгнуть его почерпают главный пафос своих слов и своих действий. Иногда, за недостатком возбуждающего их горючаго материала, внутренний пламень в них временно угасает; тогда они сразу утрачивают одушевляющую их энергию и опускают свои крылья, как парусное судно во время безветрия.

ЛЮБОВАТЬСЯ КРАСИВОЙ ОБОЛОЧКОЙ, не углубляясь внутрь предмета, свойственно детству; зрелый возраст ценит каждую вещь, как и всякого человека, прежде всего по их внутреннему содержанию.

МЕРТВЫЕ МУХИ портят и делают зловонною благовонную масть мироварника; то же делает небольшая глупость уважаемого человека с его мудростью и честью (Еккл. 10:1). Человек может идти десятки лет неуклонно по пути добра и правды; мир как бы не замечает этого, но стоит ему только однажды споткнуться, чтобы все заговорили об его падении и никогда не забыли об нем. Люди по своему жестокосердию не умеют подражать милосердию Божиему. Они продолжают порицать и осуждать своего немощного брата и после того, как он уже покаялся в том или ином своем грехе и изгладил его, получив прощение от Бога."

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК, по замечанию Шопенгауэра, по крайней мере раз в жизни бывает красив и гениален. Это именно в пору своей юности и при том до тех пор, пока последняя сохранила благоухание чистоты и невинности.

Когда Руссо и Толстой восстали против культуры и цивилизации, приписывая всецело им извращение естественной простоты и чистоты человеческих нравов, они были неправы только в том отношении, что слишком идеализировали естественного человека, и забывали о растлевающем начале греха и зла, яд которых он носит в себе от рождения. Но что близость к природе несомненно спасает человеческое сердце от многих соблазнов и искушений, подстерегающих его в условиях утонченной культурной жизни, полной всяких условностей, лжи и лицемерия, это хорошо подметил и не менее хорошо выразил еще один просвещенный грек, современник Михаила Палеолога, а следовательно и свидетель упадка Византии. "Злополучна судьба государств — пишет он — все доброе исходит из деревни и сначала дает блеск в столице, но в столице все портится, и возвращаются обратно только пороки и бедствия."

"Я, КАК ВАЯТЕЛЬ, как золотых дел мастер, старательно леплю и вырезываю и всячески украшаю тот кубок, в котором сам же подношу себе отраву." Вот исповедь русского интеллигента, типичным воплощением котораго был сам автор этих слов Тургенев.

УТОНЧЕННАЯ САМООТРАВА — это роковой удел нашей интеллигенции. Ей не дано ощутить цветения и аромата жизни, которой наслаждаются люди цельного духа. "Так паук извлекает яд из цветка, дающего пчеле нектар."

ГОВОРЯТ, ЧТО ИДЕИ правят миром. Однако они могут долго витать в сфере отвлеченной мысли, не воплощаясь в тех или других практических формах, и только, когда они облекаются в плоть и кровь, т. е. зажгут чувство и волю людей, они отановятся могучими двигателями жизни.

ЧЕМ БОГАЧЕ и утонченнее работа ювелира, тем более остается у него обрезков золота или другого драгоценного материила. Точно также в мастерской художника можно всегда найти в изобилии неиспользованные эскизы, имеющие сами по себе большую ценность. Такую же картину представляет собою и лаборатория духа великих мыслителей и писателей. Там накопляется большой запас отрывочных мыслей и афоризмов, (невместившихся в их систематическую работу). Этих крупиц, падающих с их богатаго стола, бывает с избытком достаточно, чтобы напитать многих других людей, алчущих духовной пищи.

ГЛУБОКИЕ РЕАЛИСТЫ по природе, желающие все видеть своими очами и осязать своими руками, люди однако доверяют вполне только идеальному миру, который всегда остается верен себе и никогда не обманывает будучи в то же время незримым для нас. Густав ле Бон, посвятиивший большую часть своей жизни изучению социалных явлений, пришел к следующому поучптельному выводу: "Мечты, идеалы, легенды, одним словом — нереальное, вот, что ведет историю."

Виктор Гюго еще решительнее утверждает ту-же истину, когда говорит: "О, идеал, ты один существуешь."

ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ глубже заглянуть в душу того или другого писателя, — внимательнее вчитывайтесь в его произведения. В них, как в зеркале, ясно отражен его собственный духовный облик. Он почти всегда творит своих героев по собственному образу и подобию, влагая в их уста, нередко, исповедь своего сердца.

ТВОРЧЕСКАЯ СВЕТЛАЯ МЫСЛЬ так же способна вдохновлять человека, как и благородное возвышенное чувство. Даже у такого великаго поэта, как Шиллер, пафос мысли преобладал над пафосом чувства.

КОГДА Гениальный Человек беспомощно борется с гнетущими его житейскими мелочами, он напоминает нам льва, запутавшегося в сетях; маленькая мышь в этом случае оказывается сильнее царя зверей. Так и человек среднего практического ума бывает более приспособлен к жизни, чем гений, который всегда кажется чем то не от мира сего.

БОЛЕЗНЬ ЕСТЬ АНОМАЛИЯ, вносящая расстройство не только в нашу собственную, но и в окружающую нас жизнь. В силу этого сознания больной невольно чувствует себя виноватым пред всеми.

ИСТИНА, подобно светящемуея факелу в маяке, вращаетея пред нами то одной, то другой стороной и никогда не открывается для нас во всей своей целокупности.

ВРЕМЯ ЯВЛЯЕТСЯ не только лучшим врачем для душевных страданий, но оно есть "великий критик," как назвал его наш известный критик Белинский: "Его крылья провевают все дела человеческие, оставив на току немного зерен и развевая по воздуху много шелухи." Действительно, мы воочию видим, как время переоценивает все ценности, развенчивает неоспоримые, казалось бы, авторитеты, и возводит на высоту людей, непризнанных своевременно. Консерватизм человеческой природы замедляет обыкновенно этот процесс, ибо нам больно всегда расстаться со старыми привычными кумирами, хотя бы мы убедились в том, что мы переоцениваем их значение.

Всякий, кто обладает тем или другим талантом, любуется и наслаждается им прежде всего сам, напоминая собою ювелира, с наслаждением вращающего в своих руках сверкающие самоцветные камни.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК носит в себе в той или другой форме свое momento mori, и это напоминание о последнем конце полезно для всех. Оно умеряет гордыню человека и служит для него источником истинной мудрости. Толстой признается, что мысль о смерти возродила его нравственно, заставив задуматься над вопросом о смысле жизни. Букин, в свою очередь, приобрел "веру в Бога, ощущение Его вместе с понятием о смерти."

ДЛЯ ПРАВЕДНИКА закон не лежит только потому, что он уже давно стал его второю природою; воплощая в себе его дух, святой человек может стать иногда выше его внешних предписаний. Но такое преимущество не может быть достоянием тех, кто только вступает на путь духовного подвига. Для них необходимы внешние нормы и правила, определяющия их жизнь, как нужна внешняя дисциплина для ребенка и юноши для воспитания их характера, как необходимы подпорки для недостаточно укоренившегося растения. Подлинно мудрое слово изрек один просвещенный инок, исполненный духовнаго опыта: "Почтим благоговейным созерцанием свободу действий древних иноков, родившуюся от великаго преуспевания. Почтим ее благоговейным уклонением от подражания ей в сознании своего недостаточества."

Если нам вообще свойственно оплакивать человека уходящаго из мира, прежде чем он раскрыл до конца свои дарования и осуществил свое земное призвание, то это чувство особенно углубляется тогда, когда на наших глазах преждевременно угасает жизнь гения.

"Как некий херувим," —

готовы мы сказать тогда с поэтом, —

"Он несколько занес нам песен райских,

Чтобы, возмутив бескрылое желание

В нас, чадах праха, после улететь."

(Пушкин, "Моцарт и Сальери").

МОРЕ — это таинственная бесконечная стихия, расстилающаяся перед нами ясной лазурью и затем внезапно вздымающаяся грозными волнами, море — всегда дышащее своею мощною грудью, дающее постоянные приливы и отливы, — есть лучший образ неверной и непостоянной человеческой жизни и вместе — символ беспредельной вечности. Не потому ли оно так притягивает к себе нашу душу, что мы чувствуем некоторое сродство с этой стихией, олицетворяющей судьбу человека на земле.

ПОДЛИННОЕ ВЕЛИКОДУШИЕ измеряется тем, насколько человек способен смиряться не только перед высшим или равным себе, но и перед теми, кто стоит ниже его.

РАДОСТЬ не есть только внешний придаток или украшение жизни, как мы обыкновекно думаем; она неотделима от последней по самому своему существу. Что человек и все живое созданы для счастья, что жизнь и наслаждение — синонимы, об этом говорит нам ликующий вид резвящегося ребенка, веселая игра молодых животных, вдохновенновосторженное пение соловья и вся чудная симфония весны, являющаяся светлым торжеством обновившейся природы. Там, где нет полной и целостной жизни, там нет и совершенной радости. Когда ущербляется или приходит в расстройство первая, тогда исчезает и вторая, вместо которой мы чувствуем невольную грусть и томление духа.

МИФ И ЛЕГЕНДА часто гораздо глубже воплощают в себе дух истории, чем самые исторические факты. К их голосу надо прислущиваться всякому, кто хочет проникнуть в судьбы прошлого.

ТАЛАНТЫ даются людям, чтобы светить миру. Поэтому они спешат возможно раньше проявить себя вовне, как-бы боясь потерять время, которое ограничено мерой отпускаемою каждому, хотя-бы гениальному смертному. И как утенок, едва вышедший из яйца, бежит к воде, так и прирожденное дарование уже в детстве опознает свое призвание. Скорее других выявляется и зреет обыкновенно художественное творчество. Моцарт, будучи только трех лет, начал играть на клавикордах. Лист с девяти лет стал выступать публично. Граф Алексей Толстой в шестилетнем возрасте делает первые поэтические опыты, упражняясь в составлении стихов. Пятнадцатилетний Лермонтов, написал и обработал первую редакциио своего "Демона," а Виктор Гюго еще на школьной скамье был увенчан Французской Академией, за одно из своих юнощеских произведений.

СПРАВЕДЛИВО СКАЗАНО, что ни одна великая идея не приходит в мир без жертв. Истина всегда идет крестным путем облеченная в рубище. Те, которых не был достоин весь мир, скитались по пустыням и горам, по пещерам и ущельям земли (Евр. 11:38).

"МОЖНО СТУЧАТЬ в запертую дверь с молитвой, но с советами можно войти только в отверствую"; это изречение митр. Филарета может послужить хорошим предостережением для тех, кто не привык считаться с подобным правилом.

ЖЕЛАЯ ОБЪЯСНИТЬ или оправдать то или другое событие, особенно такое, за которое мы чувствуем себя ответственными, мы нередко говорим: "таков неотвратимый ход истории." На самом деле ничего неотвратимого, заранее предрешенного, в последней нет. История есть взаимодействие двух свободных воль — воли Божественной и воли человеческой, причем последняя может идти или в согласии с первой или вступить в борьбу с нею. В зависимости от этого и направляется ход исторических событий; Бог предоставляет нам свободу действавать по собственному усмотрению даже тогда, когда оно является убийственным для нас, никогда однако не переставая руководить общим течением мировой жизни и направляя ее к наилучшей цели.

НИЩЕТА БЫВАЕТ нередко беспокойной и назойливой, но не сами ли мы делаем ее таковою, заставляя ее усиленно стучать в закрытые двери нашего сердца. Особенной чуткости с нашей стороны требует бедность, таящаяся от людского взора, которая "копать не может, а просить стыдится."

ПОКРОВИТЕЛЬСТВЕННУЮ ОКРАСКУ или т. н. защитный цвет способны принимать не только животные, повинующиеся в этом случае требованию своей природы, но и известный род людей, у которых приспособление к среде также превратилось в органическую привычку. Однако последние могут иметь успех только у себе подобных: другие знают им истинную цену и никогда не забывают, что хамелеон может принимать все цвета, кроме белого.

В МОЛОДОСТИ ЧЕЛОВЕК весь находится во вне: он пирует светлый праздник весны и "жить торопится и чувствовать спешит." Множество разнообразных впечатлений, развертывающихся пред ним каждый день, не оставляют ему времени для того, чтобы обобщить их и сделать из них соответствующие выводы. При приближении старости наши мысли сами собою собираются внутрь, и охлажденный ум начинает подводить итоги пережитого опыта.

Вместе с тем в этом возрасте мы начинаем упрощать отношения к окружающим людям и это не только потому, что старость по необходимости должна экономить остающийся запас сил, но и потому, что она уже достаточно насыщена жизнью, для нея уже нет ничего нового под луною, и ея взор невольно обращается к иному миру.

НИКТО НЕ ДАЛ СЕБЕ ТРУДА составить нашу бытовую философию по пословицам. Она была бы чужда всякой идеализации и отражала бы народную душу так